Дождь вдруг как ударит, а пенсионеру Иван Антоновичу хоть бы что – он дома. Подошел к окну и думает восхищенно: «Как из ведра льет». Тут видит, четверо мальцов в подъезд, где он жил, шасть. «Счас эти шибздики, как пить дать, сделают какую-нибудь шкоду», - озабоченно стукает ему в голову, и он начинает действовать. Выходит бесшумно на лестницу, спускается чуть ли не на цыпочках по ней, рассчитывая на горячем застать малолетнюю шантрапу, и видит, сидят эти, которые от горшка два вершка, на ступеньках, втыкают себе с умным видом в смартфоны и переговариваются о чем-то вполголоса.
«Надо же, интеллектуалы какие», - удивляется он и, решив, что сейчас самое время заварить себе крепкого чая, возвращается в квартиру, но увиденное в подъезде не идет у него из головы, и, в конце концов, он начинает вспоминать себя в нежном возрасте.
А он, надо сказать тот еще сорви голова был. То и дело козни строил взрослым. Одним словом, черте что вытворял. А пуще всего любил устраивать какой-никакой грохот. Технология-то проста.
В стрелянную гильзу от мелкашки счищают серу с головок спичек. Почему от малокалиберной винтовки гильзу? Так на другую спичек не напасешься. Когда та гильза наполнится не совсем до отказа, открытый край ее крепко накрепко пассатижами стискивается. Потом на выбор: заворачиваешь готовый снаряд в ватку, пропитанную керосином или какой-нибудь другой горючей жидкостью, пристраиваешь это в месте, где ходят люди, но в скрытом от их глаз месте и поджигаешь, а сам устраиваешься в сторонке и принимаешь независимый вид, мол, я не я и корова не моя. Ватка горит, гильза нагревается, а потом как бабахнет. Прохожие очень пугаются. Или еще хорошо на трамвайные рельсы эдакую штучку положить, а лучше несколько их. Вагоны наедут на них, и такая веселая пулеметная трель получается. Случалось, трамваи останавливались из-за этого, и вагоновожатые из них пулей выскакивали, посмотреть, что происходит.
«Да, - почесал у себя в затылке Иван Антонович, - нонешние, вроде как, миролюбивее будут. Не чета нам хулиганам. Ну, и ладно, все меньше головной боли от всякого рода ихних фантазий».
На том и конец истории, как встретились два поколения на, прямо скажем довольно-таки грязноватой, лестнице подъезда. Одна генерация жизненный путь уже заканчивать собралось, а другая по-новому его продолжать.
Старик с извилистою палкой
И очарованная тишь.
И, где хохочущей русалкой
Над мертвым мамонтом сидишь,
Шумит кора старинной ивы,
Лепечет сказки по-людски,
А девы каменные нивы -
Как сказки каменной доски.
Вас древняя воздвигла треба.
Вы тянетесь от неба и до неба.
Они суровы и жестоки.
Их бусы - грубая резьба.
И сказок камня о Востоке
Не понимают ястреба.
стоит с улыбкою недвижной,
Забытая неведомым отцом,
и на груди ее булыжной
Блестит роса серебрянным сосцом.
Здесь девы срок темноволосой
Орла ночного разбудил,
Ее развеянные косы,
Его молчание удлил!
И снежной вязью вьются горы,
Столетних звуков твердые извивы.
И разговору вод заборы
Утесов, свержу падших в нивы.
Вон дерево кому-то молится
На сумрачной поляне.
И плачется, и волится
словами без названий.
О тополь нежный, тополь черный,
Любимец свежих вечеров!
И этот трепет разговорный
Его качаемых листов
Сюда идет: пиши - пиши,
Златоволосый и немой.
Что надо отроку в тиши
Над серебристою молвой?
Рыдать, что этот Млечный Путь не мой?
"Как много стонет мертвых тысяч
Под покрывалом свежим праха!
И я последний живописец
Земли неслыханного страха.
Я каждый день жду выстрела в себя.
За что? За что? Ведь, всех любя,
Я раньше жил, до этих дней,
В степи ковыльной, меж камней".
Пришел и сел. Рукой задвинул
Лица пылающую книгу.
И месяц плачущему сыну
Дает вечерних звезд ковригу.
"Мне много ль надо? Коврига хлеба
И капля молока,
Да это небо,
Да эти облака!"
Люблю и млечных жен, и этих,
Что не торопятся цвести.
И это я забился в сетях
На сетке Млечного Пути.
Когда краснела кровью Висла
И покраснел от крови Тисс,
Тогда рыдающие числа
Над бледным миром пронеслись.
И синели крылья бабочки,
Точно двух кумирных баб очки.
Серо-белая, она
Здесь стоять осуждена
Как пристанище козявок,
Без гребня и без булавок,
Рукой указав
Любви каменной устав.
Глаза - серые доски -
Грубы и плоски.
И на них мотылек
Крыльями прилег,
Огромный мотылек крылами закрыл
И синее небо мелькающих крыл,
Кружевом точек берег
Вишневой чертой огонек.
И каменной бабе огня многоточие
Давало и разум и очи ей.
Синели очи и вырос разум
Воздушным бродяги указом.
Вспыхнула темною ночью солома?
Камень кумирный, вставай и играй
Игор игрою и грома.
Раньше слепец, сторох овец,
Смело смотри большим мотыльком,
Видящий Млечным Путем.
Ведь пели пули в глыб лоб, без злобы, чтобы
Сбросил оковы гроб мотыльковый, падал в гробы гроб.
Гоп! Гоп! В небо прыгай гроб!
Камень шагай, звезды кружи гопаком.
В небо смотри мотыльком.
Помни пока эти веселые звезды, пламя блистающих звезд,
На голубом сапоге гопака
Шляпкою блещущий гвоздь.
Более радуг в цвета!
Бурного лета в лета!
Дева степей уж не та!
1919
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
