Это возраст, не знающий о том, что бывают потери, и что приходит неизбежный день расплаты и за льдинками в стакане рассыпающийся смех, и за щедрость проживаемых минут, и за то, что тебе всего восемнадцать.
А позже ты платишь. Тусклыми волосами, нервными и злыми слезами, обреченностью рассветов и горечью вечеров – платишь за прожитое.
Но она не знала и даже не догадывалась обо всех этих скучных вещах, потому что были занятия в институте, прогулки на набережной, посиделки в милой кафешке и всякие мелочи, составляющие молодую жизнь.
Он считал себя намного старше ее, старше и мудрее. И он действительно был бесконечно образован, щепетилен в мелочах и напоминал своей эрудированностью и сдержанностью аристократов, давным- давно за ненадобностью вымерших как племя или класс, не востребованный историей, и полюбоваться на которых можно лишь в каком – нибудь старорежимном фильме.
Он бесконечно трогательно любил ее. Любил ее чистоту и наивность, ее пылкость и отсутствие невозмутимости в движениях, он замирал и таял при ее приближении.
Все повторялось до малюсеньких милых подробностей каждое утро, когда она, заспанная , подходила к нему, широко и радостно по- щенячьи зевая, включала, и мир преображался, наполняясь цветом, светом, ее присутствием и полным счастьем.
Ее пальчики легко порхали по его клавиатуре, а он хранил внутри себя спокойное и твердое знание о том, что скоро она убежит на занятия, а он будет терпеливо ее ждать, ждать того момента, когда он сможет предоставить для нее самые чистые и светлые новости, автоматически заблокировав доступ к сайтам, хранящим информацию о всяких страшных и злодейских моментах, составляющих изнанку человеческого естества.
Он оберегал ее по- рыцарски достойно, по- мужски сильно, и , как всем влюбленным в мире, ему было важно то, что важно ей, и нужно было то, в чем нуждалась она.
Во время ее отсутствия он мечтал о тех днях, когда успешно развивающаяся Звезда Кибернетика придумает что-то исключительно научное, и он сможет наконец признаться в своих чувствах той, ради которой, волнуясь каждое утро, вспыхивают его лампочки .
Он, будучи бесконечно образованным и грамотным, не допускал даже мысли, что наука развивается, чтобы бросить кусок пожирнее потребителю, что каждый день на рынке появляются все более новые пентиумы, их кузены и кузины.
Он не хотел об этом думать. Да и не нужно. Видели ли вы когда- нибудь влюбленного, думающего о своих интересах?
Так прошло много упоительных дней, когда один из них жил счастьем другого, и эта невзаимная любовь составляла смысл и цель существования, не требуя ничего взамен....
Но однажды...
Однажды утром она не подошла к нему, как не подошла ни на следующее утро, ни на следующее- и так целых двадцать два дня, полных жестокой боли, тревоги и неизвестности – он знал, что впереди была сессия и нужно было сдавать курсовую.
Он сходил с ума –наверное, что-то случилось –каждый день появляется столько информации об убийствах и об авариях .
Теперь не стало ни радостного утра, ни счастливого ожидания –все было неясно-черным и пустым.
Как вдруг...
Вдруг его включили.
Утром.
И он услышал разговор по телефону.
- Ой, привет, милая! Как дела? Как муж?
Как дети? Ой, не спрашивай.
Мне нужно напечатать доклад, а я с этим зверем толком и справиться не могу. Поможешь?
Да, так. Особых изменений, как ты понимаешь, нет. Да. Да. Как обычно. Нет, моя дочь мне ничего печатать не будет. Нет, не заболела. Она, видите ли, влюбилась. Я же говорила, что сессия –на носу, она слышать не хочет. Взяла академический, не занимается. Устроилась гардеробщицей в театр, он тоже там работает. Нет, не артистом- мне бы только этого не хватало. Что-то там по оформлению. Приходит домой чалая какая- то, не знаю- что ест, когда ест, одни глазищи остались огромные. Хорошо еще, что спать домой заявляется – да и то- как на постоялый двор- приносится около двенадцати, и уже в шесть утра-ищи –свищи.
Так, смотри. Я на эту клавишу нажала. А теперь что?
От каждого удара по клавишам ему становилось нестерпимо больно, казалось, что молотят по его исстрадавшейся душе , -тупо и настойчиво. Но, может, оно и к лучшему.
Он считал, что с физической болью справится значительно быстрей.
Он понимал, что теперь его свет и его душа ушли. А сделать с этим невозможно ничего. Абсолютно ничего.
Когда его включили на следующий день, он не удивился и не расстроился, что это снова не она. Все внутри заледенело беспросветно и отчаянно, мир разом утерял и свою суть, и свой смысл, не оставив ничего взамен гулкой и холодной пустоты.
- Привет, милая. А я снова за помощью. Ты-молодец. В нашем -то, за сороковник , возрасте компьютер осилила.Ой! Да что ж это!
Да, нет, ничего не случилось, я просто кофе вылила на клавиатуру. Что же теперь делать- то?
Он поразился тому, что не стало как-то по- особенному больно. Просто, наверное, больнее уже быть не могло.
- Ой, правда? А вы-то как? А....Вы все равно хотели новый покупать? Конечно, заберу.Мой давно уже пора была выбрасывать. Когда? Через полчаса- естественно, меня это устроит. Что бы я без тебя, дорогая, делала бы?
Странно, но в последние минуты жизни он не думал о ней. Он вспоминал Елочку из сказки Андерсена. Она так хотела праздника, хотела счастья, а, в конце концов, оказалась на свалке...
"На небо Орион влезает боком,
Закидывает ногу за ограду
Из гор и, подтянувшись на руках,
Глазеет, как я мучусь подле фермы,
Как бьюсь над тем, что сделать было б надо
При свете дня, что надо бы закончить
До заморозков. А холодный ветер
Швыряет волглую пригоршню листьев
На мой курящийся фонарь, смеясь
Над тем, как я веду свое хозяйство,
Над тем, что Орион меня настиг.
Скажите, разве человек не стоит
Того, чтобы природа с ним считалась?"
Так Брэд Мак-Лафлин безрассудно путал
Побасенки о звездах и хозяйство.
И вот он, разорившись до конца,
Спалил свой дом и, получив страховку,
Всю сумму заплатил за телескоп:
Он с самых детских лет мечтал побольше
Узнать о нашем месте во Вселенной.
"К чему тебе зловредная труба?" -
Я спрашивал задолго до покупки.
"Не говори так. Разве есть на свете
Хоть что-нибудь безвредней телескопа
В том смысле, что уж он-то быть не может
Орудием убийства? - отвечал он. -
Я ферму сбуду и куплю его".
А ферма-то была клочок земли,
Заваленный камнями. В том краю
Хозяева на фермах не менялись.
И дабы попусту не тратить годы
На то, чтоб покупателя найти,
Он сжег свой дом и, получив страховку,
Всю сумму выложил за телескоп.
Я слышал, он все время рассуждал:
"Мы ведь живем на свете, чтобы видеть,
И телескоп придуман для того,
Чтоб видеть далеко. В любой дыре
Хоть кто-то должен разбираться в звездах.
Пусть в Литлтоне это буду я".
Не диво, что, неся такую ересь,
Он вдруг решился и спалил свой дом.
Весь городок недобро ухмылялся:
"Пусть знает, что напал не на таковских!
Мы завтра на тебя найдем управу!"
Назавтра же мы стали размышлять,
Что ежели за всякую вину
Мы вдруг начнем друг с другом расправляться,
То не оставим ни души в округе.
Живя с людьми, умей прощать грехи.
Наш вор, тот, кто всегда у нас крадет,
Свободно ходит вместе с нами в церковь.
А что исчезнет - мы идем к нему,
И он нам тотчас возвращает все,
Что не успел проесть, сносить, продать.
И Брэда из-за телескопа нам
Не стоит допекать. Он не малыш,
Чтоб получать игрушки к рождеству -
Так вот он раздобыл себе игрушку,
В младенца столь нелепо обратись.
И как же он престранно напроказил!
Конечно, кое-кто жалел о доме,
Добротном старом деревянном доме.
Но сам-то дом не ощущает боли,
А коли ощущает - так пускай:
Он будет жертвой, старомодной жертвой,
Что взял огонь, а не аукцион!
Вот так единым махом (чиркнув спичкой)
Избавившись от дома и от фермы,
Брэд поступил на станцию кассиром,
Где если он не продавал билеты,
То пекся не о злаках, но о звездах
И зажигал ночами на путях
Зеленые и красные светила.
Еще бы - он же заплатил шесть сотен!
На новом месте времени хватало.
Он часто приглашал меня к себе
Полюбоваться в медную трубу
На то, как на другом ее конце
Подрагивает светлая звезда.
Я помню ночь: по небу мчались тучи,
Снежинки таяли, смерзаясь в льдинки,
И, снова тая, становились грязью.
А мы, нацелив в небо телескоп,
Расставив ноги, как его тренога,
Свои раздумья к звездам устремили.
Так мы с ним просидели до рассвета
И находили лучшие слова
Для выраженья лучших в жизни мыслей.
Тот телескоп прозвали Звездоколом
За то, что каждую звезду колол
На две, на три звезды - как шарик ртути,
Лежащий на ладони, можно пальцем
Разбить на два-три шарика поменьше.
Таков был Звездокол, и колка звезд,
Наверное, приносит людям пользу,
Хотя и меньшую, чем колка дров.
А мы смотрели и гадали: где мы?
Узнали ли мы лучше наше место?
И как соотнести ночное небо
И человека с тусклым фонарем?
И чем отлична эта ночь от прочих?
Перевод А. Сергеева
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
