Текущие бонусы в кнопках






Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования
На главнуюОбратная связьКарта сайта
Сегодня
24 марта 2019 г.

Не следуйте туда, куда вас ведет тропа. Вместо этого идите там, где нет никакой тропы, и оставьте след

(Роберт Фрост)

Наши именинники


Публицистика

Все произведения   Избранное - Серебро   Избранное - Золото

К списку произведений

из цикла "Полуденное божество"

На смерть Бродского

Поэт издалека заводит речь,
Поэта далеко уводит речь…
М. Цветаева

1
«Поэзия в России всегда была родом духовной сивухи» - сказал однажды Борис Парамонов, умный и весьма ядовитый русскоязычный житель Штатов. Злой он был, Парамонов, да ещё – эмигрант. И злость эмигрантов на нас, ленивых и не сумевших выкарабкаться из Родины, вполне оправдана. Оправдана их пониманием. Пониманием того, кто первым чует, что с кораблём – не ладно.
Я не знаю, почему он так сказал, но не сивухой была поэзия в России, а наркотиком, опиумом, что и утвердил наш герой в своей нобелевской лекции:

«…стихотворение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя».

Правда, возразим мы ему, СОЗНАНИЕ и МИРООЩУЩЕНИЕ – категории мелковатые для российской поэзии. Возможно, скажем мы себе, что герой наш просто постеснялся, будучи одетым в смокинг, употреблять термины ДУША и ДЬЯВОЛ. Но мы простим ему эту оговорку.
Не сивухой была поэзия в России.

Начиная с Великого Петра, как мы думаем, уже маялась Россия поиском НЕЗДЕШНЕЙ гармонии и жила более выдумкой, чем надобностью – приглядитесь! А, уж когда латинская логика и галльская гармония соединились здесь, у нас, с нашей страстью и с нашей ленью, когда научились лучшие из лучших словом, как дудочкой Крысолова, уводить людей невесть куда, тогда и родилась под сенью струй эта страшная болезнь коллективного рассудка нашего, называемая ПОЭЗИЕЙ.
История российская, по нашему разумению провинциальному, делалась, ломалась, выворачивалась в суставах этой самой поэзией. И добавим – ВЫСОКОЙ ПОЭЗИЕЙ. Аналогов которой сыскать непросто в мире. Разве, что Германия болела ею так же катастрофически.

Под опиумом она делалась, история наша.

Что бы сказали о ней, истории российской, современные трезвомыслящие люди? Современные, свободные от истории, энергичные, говорящие быстро, думающие направленно и не замирающие в тревоге при случайном созвучии смыслов. Дилеры, промоутеры, мерчендайзеры какие ни то, или даже топ-менеджеры? Пускай семантический ряд этот звучит подозрительно изысканно и слегка зоологически (мерчендайзер крапчатый… дилер маньчжурский… промоутер Гиббсона высокогорный…) – ну и пусть! Они – всё равно люди трезвомыслящие. Тем более – топ-менеджеры, которые по-русски есть – управляющие с правом топанья на всех остальных. То есть, совсем уж – дельные. Как бы они удивились, когда кто-нибудь дал себе труд рассказать им о девятнадцатом, например, веке в России. Их мнение, как мнение людей не только дельных, но и девственных интеллектуально, представляется нам весьма интересным и поучительным.

– Лузеры! – сказали бы. – Придурки!

Готовить переворот, писать ПРОЭКТЫ, секретничать, дождаться-таки, полки поднять – и встать с полками. И стоять.
За каким лешим пришли они туда? Вот так – пришли и встали.

(А мы, за кулисой разговора, подмигнём кому надо и процитируем: «Тому свидетельство языческий сенат, сии дела не умирают…»)

…и стояли, пока не погнали их сапёры какие-то.
Не поймут дельные люди, провайдеры и риэлтеры, газгольдеры и рерайтеры.

А мы объясним: да потому, что законы гармонии вели туда, где первая часть поэмы должна была закончиться и начаться вторая её часть.

«Честолюбивый сон он променял на сруб в глухом урочище Сибири…»

И ради неё, пожалуй, и жизни не жалко.

«Всё перепуталось, и некому сказать, что, постепенно холодея, всё перепуталось, и сладко повторять: Россия, Ле́та, Лореле́я…»

…а не по причинам политическим, экономическим (о коих причинах понаслышке из Франции успели прочесть), или, к примеру, из сочувствия к бедным крепостным (которым сочувствовали, разумеется, страшно, жалели неподдельно, гоняя за шампанским, да по иным делам, но без коих они и не обошлись бы в имениях своих, пожалуй). Конституции всякие, сочувствие, ненависть к самовластию – это, всё так, оформление, внешняя интрига первой части.
Но мы-то, говорящие по-русски, помнящие маленько из истории, – мы-то знаем, что это было блестящее поколение, поколение смелых и образованных людей, воевавших и победивших лучшую в мире армию и лучшего в мире полководца. Мы помним ещё, что отцы и деды этого блестящего поколения с царями разбирались быстро и малолюдно, жёстко разбирались – не стояли с полками, пока царь в окошках мельтешил. Опыт был. Поганый, конечно, опыт, но был, ведь! Оформленной в слова поэзии, вот, не было…
И добавить надо, что ПОВЕШЕНЫ некоторые были из этих блестящих представителей по настоящему… И на каторгу их повезли на самую, что ни на есть сибирскую… И знали они, когда затеяли сие перемещение, что каторга, в случае чего, будет не потешная… И шли на это… И стояли потом бессмысленно… То есть – сильный должен быть наркотик. Серьёзный.

Вы не думали – зачем полные сил и здоровья юноши и девицы пол девятнадцатого века упорно, изматывающе, неустанно, трудолюбиво, где-то тупо даже, охотились на царей и градоначальников. И убивали-таки.
Обратно же, не поймут дельные люди, фрилансеры и ониэншеттеры, коли доведётся объяснять. В пол этих бы сил – да в дело! В богатеи бы вышли, туды его… дороги бы проложили бы, блин, до Америки, товару бы вывезли! А?

Да – скучно! Да потому, что гудело в нетвёрдых умах:

«Товарищ, верь, взойдёт она…»

«Самовластительный Злодей! Тебя, твой трон я ненавижу, твою погибель, смерть детей с жестокой радостию вижу…»

…и иные, не менее замечательные ТЕКСТЫ.

И снова добавим – бессмысленное и жуткое это занятие награждалось вполне реальными повешеньями и каторгами. И юнцы знали это, и с горящими глазами кидались бомбами под аплодисменты вполне почтенной, с виду, публики.
Сильный должен был быть наркотик!

Зачем вы эти революции делали, одну за другой? – спросят супервайзеры и копирайтеры, клинингменеджеры и чиффоучеры, коли сообразят, что, как Февральская, так и Октябрьская, произошли вот здесь прямо, где живут и неустанно производят что-то они, дельные люди. Зачем, бы-ляя? Бизнесом бы занялись. Ума, энергии, денег – не меряно… Сырьё бы вывозили, да откаты вручали по адресам, да по Парижам своим ездили. Зачем?

Только мы, помнящие ещё что-то русское, понимаем – зачем. Но как объяснить глухому красоту музыки?

«Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские…»

«Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир. ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!»

Это написано по законам поэтического абсурда, ВЫСОКОГО абсурда. Это написано прекрасно!
И это СТИХОТВОРЕНИЕ В ПРОЗЕ Германа Лопатина, и огромное количество иных стихотворений, письменно или ораторски донесённых до МАСС, сделали сначала Февральскую, а вслед – и Октябрьскую революцию. А не американские или, предположим, немецкие денежки. Да ещё звонкие псевдофамилии – Каменев, Ленин, Мартов, Молотов, Сталин, Троцкий… Да словцо ТОВАРИЩ. Да словцо ещё более ловкое – БОЛЬШЕВИК.

Вспомните слова Фёдора Абрамова: «Революция была сделана гигантским вбросом слов, начинённых ненавистью». То есть – вбросом ПОЭЗИИ.

Ну, уж про нашу с вами последнюю Смуту – и говорить не приходится.
Вся она была сделана на большой поэме ЭТИ НЕХОРОШИЕ ДЯДЬКИ – КОММУНИСТЫ.
На митингах демократические ораторы, только что, не в рифму пели.
ПОЗОР СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ, ЭКСПОРТИРУЮЩЕЙ НЕФТЬ!
СЫРЬЁ БУДЕТ ФИНАНСИРОВАТЬ РЕФОРМЫ!
НА ВАУЧЕР – ДВА АВТОМОБИЛЯ.
СНАЧАЛА – ДИКОЕ ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ, А ПОТОМ КАПИТАЛЫ ЗАРАБОТАЮТ.
БУДЕТ СВОБОДА – БУДЕТ И КОЛБАСА.
Вся – на словах и текстах, на созвучиях и рифмах, вся – от художественного впечатления, когда на завтра уже не помнят, чего орали сегодня. Когда привычка к полёту и замирание чувственное перед энергическим текстом не дают сообразить малое, местное, повседневное. Например, то, что второй эшелон комсомольской номенклатуры и спекулянты джинсами – не самые лучшие кадры для государственных реформ.

(От нашей России, от всего, что было в ней, да вывезено, да выброшено, да сломано, осталось лишь то, что не вывезти и не выбросить – смутное, неземное, бесконечное стихотворение. Её, России, расстояния стали действительно безжизненными – никакой души уже не хватает соединиться через молчание её, жизнь уже не может не замедляться на таких пространствах, и только бесконечной сказкой, ритмом и рифмами держится ещё она у нас в умах, в странном и бессолнечном мире не то сна, не то безумия нашего.
Да полная ещё наша беспомощность перед узором фактов, не подвластных заговору, трансцендентность сознания, бессвязность его и подростковая обидчивость в споре, мгновенное осатанение, мгновенное признание Бога в себе и отрицание его в ком бы то ни было ещё.
Смысл истории Российской скрыт от меня в этих страшных вывихах разума и выбросах ненависти… но он есть, должен быть, не может быть такого, чтобы его не было…
Но уж смысл ПОЭЗИИ – очевиден, как на ладони… Уйдёт эта ПОЭЗИЯ – уйдёт и Россия. Выцветет, почернеет и осядет, и начнёт на куски разваливаться… Только ТРУБОПРОВОДЫ не изменят жёсткого и сложного своего расположения, да вагоны с СЫРЬЁМ всё также будут бежать в края счастливые и дальние)

Возможно, именно поэтому Борис Парамонов с такой злостью обозначил место поэзии в России?


2

В нынешние трезвые времена копошения на дне многое надо объяснить заранее. Например, то, что в России (как-то так уж сложилось со времён александровских) ритмически организованный текст, с рифмами или без рифм, бессмысленный вовсе или набитый умнейшими парадоксами, – совсем не обязательно становился тем, что называлось русской поэзией. Это понятно. Серьёзный наркотик мимоходом не делается. В отличие от всего остального мира, где ритмика и парадоксальность текста уже вполне могут определяться как ПОЭЗИЯ – один из жанров литературы. Думаю, потому, что во всём остальном мире жили и живут более благоразумные, более религиозно сформированные люди, не заходящие слишком далеко в лабиринты подсознания, в опасное это язычество.

Наверное, надо объяснить в нынешние времена, что НАСТОЯЩИЙ (то есть, прошлый уже) русский язык – явление уникальное в мире языков – и по набору выразительных средств, и по разнообразию морфологических, синтаксических и фонетических слоёв и связок, что многие европейцы отмечали его сильнейшую выразительность и необыкновенную чувственность. Учёные доказательства тому сложны и неподъёмны для нас, провинциальных любителей словесности. Мы просто указываем на то, что в ином языке такой ПОЭЗИИ не возникло бы вообще. Мы это просто чувствуем, просто знаем, пытаемся иной раз достичь ёмкости в передаче чувства уровня хотя бы писем Пушкина... Наглость наша непременно бывала вознаграждаема позором и разочарованием (читатель этого текста вполне может оценить успехи наши по достоинству – мы принимаем, принимаем всё на седины наши) – но хотя бы глубину того, куда пытались просунуться мы, понять можно было, можно…

И ещё можно было бы отметить то, что всегда в России НАСТОЯЩАЯ ПОЭЗИЯ росла в чащобах литературной напраслины, стихотворной дичи. Писать стихи в России было МОДНО всегда, и половина грамотного населения, едва той грамоте узнав, уже училась составлять рифмы и кропать про любовь, тоску и облака нечто с виду вполне стихообразное. (Ваш покорный слуга, опять же, – из того же племени, увы! Вирши гнал во времена оны, что помелом махал… мдаа…) Но никогда сорняки эти не могли заглушить НАСТОЯЩЕЙ ПОЭЗИИ, хотя средство это – массовое виршеплётство – было сильным, порою рвотным, хорошо отучающим от наркотика поэзии могучим навалом пошлости! Но – не помогло.

Мы будем упоминать здесь не о чувствах пишущих, а о чувствах ЧИТАЮЩИХ.
И читающих не для удовольствия приобщиться и процитировать, а о чувствах читающих – просто, и читающих БЕЗЫМЯННУЮ поэзию. Читающих всерьёз, взапой, серьёзными дозами, с затяжками до самых печенок, до тупой боли в лобных долях, до потери того, что называется – здравый смысл и благоразумие.
Мы будем говорить здесь о чувствах и мыслях севших на иглу. Потому что они – тоже люди.


3

Как сажали на иглу поэзии в той России? Не знаю. Только – собственный опыт, только он у меня есть.

Ну, конечно, – ЛУКОМОРЬЕ из самого уж раннего детства! Никаких там ИЗЛУК, никаких побережий, а именно – Лукоморье, страна волхвов, заповедность… Одно название – уже ПРЕЛЕСТНО! И дальше – колдовство слов, абсурды образов, дымка и смещение смысла…
Златая цепь на дубе том…
Идёт направо – песнь заводит, налево – сказку говорит…

…(зверь этот – с человечьим почти лицом, и лапами своими ИДЁТ почти по воздуху…) И заповедное слово ТАМ… «там леший бродит, русалка на ветвях сидит…» До сих пор прелесть странного этого вида загадочна для меня, до сих пор мучит – почему детская доверчивая радость каждый раз всплывает из времён прожитых, когда увидишь безумную эту русалку?

И первые уроки музыкальной грамоты: «Уронили Мишку на пол, оторвали Мишке лапу…»

Много ли надо ребёнку?
Чтобы качественно заразить – много.
И дали-таки в махоньких сказочках.

А дальше – отрочество, муки возраста… Как не втянуться следом:

Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим…

Школа советская вроде была призвана вырабатывать отвращение к Тургеневым и Пушкиным. Да, как и МОДА на поэзию, не справилась. Там, в школе, много делалось для того, чтобы истребить в младенческих душах сочинениями и ЛИШНИМИ ЛЮДЬМИ страсть к этой заразе. И чего-то школа наша достигла – да не всего. Не было компьютеров и видеоплейеров, читали всё-таки сами, всё-таки – забава. Там и попадались.

И, обращён к нему спиною, в неколебимой вышине, над возмущённою Невою стоит с простёртою рукою кумир на бронзовом коне.

Прочтёшь, ведь, однажды, куда денешься, и страшно станет, как во сне… Другая ордината промоет в трёхмерной обыденности четвёртый угол и вывалит на странника виденье иное и гул неведомых чувств… Кумир-то ещё неподвижен, но – как неподвижен! Страшно.

И ясны спящие громады пустынных улиц, и светла адмиралтейская игла…

А после, в детективе, в расслабленную чужими геройствами душу воткнут воровски и смаху:

Мне хочется домой, в огромность квартиры, наводящей грусть. Войду, сниму пальто, опомнюсь, огнями улиц озарюсь…

И побежит детектив дальше, а под ложечкой будет теперь сосать недостаточность и недоумение – ОТКУДА, откуда это чувство? Это – просто написано, это – из букв, но откуда эта тоска и другое, размыкающее направление – ОГНЯМИ УЛИЦ ОЗАРЮСЬ?.. Верно – до самого крайнего блика… Лицо другой души проявится скулой и веком, сморгнёт чей-то глаз – лицо души не совпадает с лицом тела, но как тебе показали его, чем?

Когда, как труп затертого до самых труб норвежца, в виденьи зим, не движущих заиндевелых мачт, ношусь в сполохах глаз твоих шутливым – спи, утешься, до свадьбы заживет, мой друг, угомонись, не плачь.

Как обычными словами передать отчаянье и нежность? Почему – ужас одиночества? Как эти глаза выходят из типографских знаков, расположенных причудливо?

Рояль дрожащий пену с губ оближет. Тебя сорвет, подкосит этот бред. Ты скажешь: – милый! – Нет, – вскричу я – нет! При музыке?! – Но можно ли быть ближе…

Или совсем уж просто:

Февраль. Достать чернил и плакать! Писать о феврале навзрыд, пока грохочущая слякоть весною черною горит.

И ты – на игле уже. Ты живёшь уже особо, чуть-чуть не так. В трепотне жизни, в побежках и радостях, царапнет ненароком: «Обнялись – остальное неправда, ни утрат, ни оград, ни преград…»
Царапнет и потянет ещё до перекрёстка: «Только так, только так, два гепарда, я-то знаю, гепард и гепард…» – и тебе уже не хватает, томишься, ждёшь, топчешься, а потом потрюхаешь, как пёс, по чутью, на протаявший кусок земли – кусать, кусать травинки эти, выбирая из них именно те, что дают горечь, да беспомощно глядя мокрым глазом снизу на прохожих:

Беспорядок грозы в небесах! Не писать! Даровать ей свободу – невоспетою быть, нависать над землей, принимающей воду!

Откуда я знаю – что там в этих словах. Ну, назовите витаминами, только мне сегодня – никак без них! Ломка, нехорошо всё, край – не знаю, простите…

Ау, любезный друг! Предчувствие беды преувеличит смысл свечи, обмолвки, жеста. И, как ни отступай в столетья и сады, душа не сыщет в них забвенья и блаженства.

А как-нибудь, однажды, лукавый одессит подсунет, жмурясь и улыбаясь, в причудливой книжке своей:

Играй же на разрыв аорты с кошачьей головой во рту. Три чорта было – ты четвертый, последний чудный чорт в цвету

Полный абсурд, жуткая картинка, чудовищная музыка звуков и образов, бессмыслица текста – через предбрюшье, через мозжечок буквально – обрушит целый мир страстей, громады оркестров, площади какие-то невиданные. Одной строфой! Сколько же там ТЕРРАБАЙТ информации заложено?

И ты нашёл ещё одну полянку, где можно искать, вынюхивать и откусывать практически невидимое:

Обиженно уходят на холмы, как Римом недовольные плебеи, старухи-овцы – черные халдеи, исчадье ночи в капюшонах тьмы…

Всё – неправильно, всё – абсурд, но пропасть веков и подробный пейзаж толкнут по глазам, руки раскидываются сами, потому что полёт начинается вот так – ИСЧАДЬЯ НОЧИ В КАПЮШОНАХ ТЬМЫ…

И море, и Гомер – все движется любовью. Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит, и море черное, витийствуя, шумит и с тяжким грохотом подходит к изголовью...

И корчит от безумной правильности молчания и грохота, и приближения К ИЗГОЛОВЬЮ…

Мы стоя спим в густой ночи под теплой шапкою овечьей. Обратно, в крепь, родник журчит цепочкой, пеночкой и речью. Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг свинцовой палочкой молочной, здесь созревает черновик учеников воды проточной…

Наркотик…
Подол неподобранный, ошмёток оскаленный. Не злая, не добрая, а так себе: дальняя…

Ну, как теперь без этого?

И ищешь, и ищешь, и находишь новые полянки, другие составы – ах, как сладок другой мир!

Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад тёмно-синий
я впотьмах не найду,
между выцветших линий
на асфальт упаду...

Это – прекрасно, потому что безнадёжно. Это – прекрасно, потому что огромно, из юности, через жизнь, увидеть смерть – и какую!
И ещё одну полянку приметить, ещё один канал получить…
И потрюхать, успокоившись, по делам своим, боком, занося ноги, хвостом размышляя, по-волчьи взглядывая за плечо…


4

…так вот, однажды, в укромном углу, выискивая и выкусывая, натыкаешься на странное:

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут –
тут конец перспективы.

Тюю…
На первый взгляд – стихи! Однако! Граждане! Мне нужен товар, мне срочно нужна доза, я сюда пришёл не за хохмами! Аллё!!!
Потом, встряхнувшись, поняв, что промахнулся, начинаешь со злости соображать детали. По фамилии вышел на сие. Бродский – отложилось ведь. Ну? Начинаешь мозгами доходить, что там, за морями-океанами, где не видят уже по-русски, там НРАВ и ЗАДРАВ в качестве рифмы уже ПОРАЗИТЕЛЬНЫ, уже довлеют дневи… Там дикая поза автора, сосредоточенно размышляющего, глядя под задранную юбку, проскакивает мимо сознания, там на уровне подкорки не корёжит восприятие неестественность ситуации – автор заглядывает под юбку манекена. (Любая женщина, как вы понимаете, наградит столь нудно любопытствующего её тайн разве что звонкой оплеухой, если ни чем потяжелее…) Там, вне зоны русского, берут явно заданный смысл – скушно, мол, на этом свете, господа – плоскость с нарисованной темой, и успокаиваются им.
Дальше – проще. Принимаешь, что – муляж, и читаешь по инерции хорошо срифмованный текст, не обращая уже внимания своего на полное отсутствие признаков жизни:

Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить – динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.

Ну, понятно… Ради ЛАВРА использован явно за уши притянутый к князю ДИНОЗАВР, и плевок на стене хорошо течёт. Исподнее ораторики… «Эх» вставил, чтоб строчку заполнить…
Ну, ладно! Ну, шут с ним! С кем не бывает. Пропустим…

Да. Но мне-то нужна доза! Что мне с того, что я понял технологию изготовления этой пищевой соды? Я крови должен был попробовать. Я должен знать, где найти, когда подопрёт тошнотой к самому горлу!

Июльский полдень. Капает из вафли
На брючину. Хор детских голосов.
Вокруг - громады новых корпусов.
У Корбюзье то общее с Люфтваффе,
Что оба потрудились от души
Над переменой облика Европы.
Что позабудут в ярости циклопы,
То трезво завершат карандаши.

Не везёт, тт-вою!.. Ну, что тут скажешь?
Звонкие рифмы ВАФЛИ-ЛЮФТВАФФЕ и ЕВРОПЫ-ЦИКЛОПЫ мы, разумеется, поморщившись, отнесём в удачи автора… Хотя последняя пара, буде придумана здесь, в России, тут же попала бы в работу к пародистам… Да и ЦИКЛОПИЧЕСКИЙ в русском языке несёт не ту совсем смысловую нагрузку…
Что ещё, мам-дорогая, можно УВИДЕТЬ в этом стихотворении? Да только нижнюю губу, подхватывающую тающее мороженое – хлюп! Да малопродуктивное сравнение бедняги Корбюзье с бомбардировками Роттердама. (Хлюп!..) Хорошо, что не с газовыми камерами. (Хлюп!..)
Тоже, видимо, неудача (ё-моё!) – скажем мы, сдерживаясь. Хотя и – досадная. Для Нобелевского лауреата, как мы знаем, и ВЕЛИКОГО ПОЭТА СОВРЕМЕННОСТИ – в особенности. (Хлюп!..)
Опять – мимо.

Винюсь, винюсь – слукавил я тут, простите! Впервые мне пришлось узнать о Бродском гораздо ранее, когда в надёжные ещё, в советские, времена подсунула мне одна продвинутая девица машинописные неопрятные (а, стало быть, кем-то тайно распечатанные!) тексты – это было ШЕСТВИЕ. Девица значительно смотрела на меня и ждала. А я прочёл первые две страницы – и не понял. Я-то уже сидел на игле, я-то уже попробовал настоящего, того, что производили, вообще говоря, современники Бродского.
Этого, например:

Как сердце жмёт, когда над осенью, хоть никогда не быть мне с ней, уносит лодкой восьмивёсельной в затылок ниточку гусей…

Или этого:

Отчего дожидаюсь, поверя, – ведь не только же до звезды, – посвещаемый в эти деревья, в это нищее чудо воды?
И за что надо мной, богохульником, – ведь не только же от любви – благовещеньем дышат, багульником золотые наклоны твои?


Я привык уже к божественной бессмыслице и ударам под вздох. Я привык уже к огромным объёмам информации.
А мне предлагали прочесть:

Вот Арлекин толкает свой возок,
И каплет пот на уличный песок,
И Коломбина машет из возка.
А вот скрипач, в руках его тоска
И несколько монет. Таков скрипач.
А рядом с ним вышагивает Плач…

(Надо ли объяснять бессмысленность, БЕЗ-ОБРАЗНОСТЬ «тоски» в руках скрипача, пародийности «вышагивания» Плача и крайней беспомощности всей строфы приведённой этой?)

…Вот шествие по улицам идет.
Вот ковыляет Мышкин-идиот
В накидке, над панелью наклонясь.
- Как поживаете теперь, любезный князь?
Теперь сентябрь - и новая зима
Еще не одного сведет с ума.
Ах, милый, успокойтесь, наконец.
Вон, позади, вышагивает лжец,
Посажена изящно голова,
Лежат во рту великие слова,
А рядом с ним, закончивший поход,
Неустрашимый рыцарь Дон-Кихот
Беседует с торговцем о сукне
И о судьбе. Ах, по моей вине
Вам предстаёт ужасная толпа,
Рябит в глазах, затея так глупа,
Но все не зря. Вот книжка на столе
Весь разговорник о добре и зле
Свести к себе не самый тяжкий труд,
Наверняка тебя не заберут.

Вы поняли, зачем надо было писать эту вереницу РОЖИЦ? Я – нет. Нормальный поэт даёт картинку множеств, буде понадобится, одной-двумя строками, зная, что на третьей начнётся уже ЧТЕНИЕ СЛОВ И БУКВ. Вы увидели, чем это отличается от изящнейших, несмотря на длину свою, перечислений «Онегина»?
Мелькают мимо будки, бабы, мальчишки, лавки, фонари, дворцы, сады, монастыри, бухарцы, сани, огороды, купцы, лачужки, мужики, бульвары, башни, казаки, аптеки, магазины моды, балконы, львы на воротах и стаи галок на крестах.

По-моему, – полным отсутствием движения и всякой иной, зрительной, звуковой – любой чувственной или интеллектуальной информации. Не считать же за передачу чувств восклицание «ах!» и слова «тяжкий» и «зря»!

…Представить вам осмеливаюсь я
Принц-Гамлета, любезные друзья,
(У нас компания - все принцы да князья).
Осмелюсь полагать, за триста лет,
Принц Гамлет, вы придумали ответ
И вы его изложите. Идёт?
Процессия по улице бредёт
И кажется, что дождь уже ослаб,
Маячит пестрота одежд и шляп,
Принц Гамлет в землю устремляет взор,
Честняге на ухо бормочет Вор,
Но гонит Вора Честности пример,
(Простите, Вор, представить не успел)...

…дальше цитировать? Или вспомним нобелевскую речь нашего героя?

«…Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки – посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, – и дальше, может быть, чем он сам бы желал…»

К какому методу познания можно отнести это перечисление? Где тут слово или рифма, с помощью которых пишущий оказался там, где никто не бывал?

Тогда будем цитировать дальше:

Поговорим о чем-нибудь ином.
Как бесконечно шествие людей,
Как заунывно пение дождей
Среди домов, а человек озяб,
Маячит пестрота одежд и шляп,
И тени их идут за ними вслед,
И шум шагов и шорох сигарет,
И дождь все льется, льется без конца
На Крысолова, Принца и Лжеца,
На Короля, на Вора и на Плач,
И прячет скрипку под пальто Скрипач.
И на Честнягу черт накинул плащ.
Усталый Человек закрыл глаза,
И брызги с Дон-Кихотова таза
Летят на Арлекина, Арлекин
Торговцу кофту протянул – накинь.
Счастливец поднимает черный зонт,
Поэт потухший поднимает взор
И воротник, князь Мышкин-идиот
Склонился над панелью: кашель бьет,
Процессия по улице идет,
И дождь, чуть прекратившийся на миг,
Стекает вниз с любовников нагих.
Вот так всегда – когда ни оглянись,
Проходит за спиной толпою жизнь,
Неведомая, странная подчас,
Где смерть приходит словно в первый раз
И где никто-никто не знает нас…

И ещё тридцать страниц подобного. Прочтите ещё раз нобелевскую речь…

Но я, извините, – дальше не могу! Уже на второй страничке – полная глухота, отключение всех центров восприятия. Так отучают от вредных привычек, так заставляют приходить в здравый ум! Нельзя же, в самом деле, так заунывно и продолжительно перечислять, если по заявленному условию это – стихи, то есть текст, несущий КОНЦЕНТРИРОВАННОЕ чувство, по крайности. Нельзя под видом романсов персонажей выписывать пошлейшие мыслишки. Даже надеясь на то, что не прочтут – нельзя. Да ещё в рифму. Нельзя, будучи взрослым человеком, выдавать альбомные истины за ПОЭТИЧЕСКИЙ текст (…проходит за спиной толпою жизнь, неведомая, странная подчас, где смерть приходит, словно в первый раз, и где никто-никто не знает нас…). Нельзя, будучи всё-таки ленинградцем, писать от имени Гамлета - Не быть иль быть - вопрос прямолинейный мне задает мой бедный ум, и нервный все просится ответ: не быть, не быть, кого-то своевременно забыть, кого-то своевременно любить, кого-то своевременно... Всё-таки Гамлет был принцем датским, а не умеренно пьющим алиментщиком!

А ещё есть законы музыки, есть законы живописи и есть законы поэтики. И везде – одно важнейшее, хотя и – формальное, правило. Нельзя писать бесконечно долго. Произведение искусства живёт после окончания. Главная часть каждого поэтического текста – звук после окончания. Долгое стихотворение не доживает даже до середины.
И есть другое правило. Поэзия (музыка, живопись…) – это не проза. А уж тем более – не убогая проза.

Не мудрено, что я растерялся. Это сейчас утвердился в умах бронзовый отлив заведомой гениальности на самых тусклых текстах. А тогда…
«Но это же – Бродский!» – контрреволюционным шёпотом сообщила мне продвинутая девица, страдая невыносимо.
Хотелось мне спросить её: «Ну? Ну – Бродский?» – да стеснителен был, боялся опростоволоситься. Его же не печатают – читалось в сей мизансцене – неужто ж ты не понимаешь?
Я, разумеется, понимал. Не печатают – стало быть, гениально. Но прочесть не мог.

Советская власть не печатала много чего дельного. Наркотики добывались именно так – с неопрятно перепечатанных листков. В ГЛАВЛИТЕ, пропускали, разумеется, бесконечные стихотворные повести Сельвинского и Долматовского… в отличие от официальной бредятины, ШЕСТВИЕ не было набито отсылками к последнему партсъезду. Но считать это за поэтическое достоинство мне не позволял мой организм, требовавший НАТУРАЛЬНОГО продукта.
Я промямлил что-то, невразумительное. Хотя уже тогда и сторонился читать кумиров продвинутых девиц, объявлять об этом не мог. Инженеришко провинциальный. Держал при себе и сомнение своё и спесь свою – побаивался. Но Бродского невзлюбил. За жульничество. Наркодиллеров, сбывающих аспирин вместо дельных косяков, убивают свои же. Но Бродского не убили, хвала Всевышнему! Он не исполнил ещё того, к чему был назначен Полуденным Божеством этой земли.

Но он написал НИ СТРАНЫ, НИ ПОГОСТА НЕ ХОЧУ ВЫБИРАТЬ…
Там, в юности своей, он был ещё поэтом.

Ты выпорхнешь, малиновка, из трёх
малинников, припомнивши в неволе,
как в сумерках вторгается в горох
ворсистое люпиновое поле.
Сквозь сомкнутые вербные усы
туда! - где, замирая на мгновенье,
бесчисленные капельки росы
сбегают по стручкам от столкновенья.

Стог сена и загон овечий
и дальше - дом полупустой -
как будто движутся навстречу
тому, что скрыто темнотой…

Там, в юности своей, он жил ОБЫКНОВЕННО. Косил от армии, как косил от школы. Жил на деньги родителей, где-то, спустя рукава, работал, шатался по компаниям, торчал в «Сайгоне» и – писал. Писал СТИХИ. Плохие и хорошие. Один раз его занесло в какую-то дальнюю экспедицию, где он, вполне по-человечески, затосковал (надо было работать без дураков) и перепугался, да и закатил истерику. Если бы он умер после ВАСИЛЬЕВСКОГО, истерику эту можно бы было назвать и нервным срывом. Это ничего бы не меняло.
Но он не умер, а что-то понял там. И написал ШЕСТВИЕ. Текст, который невозможно читать, но вполне можно называть исключительным – он нарушает всё, что делает поэзию поэзией.

В «Маленьких трагедиях», у Швейцера, Сальери, отравивший Моцарта, подбегает к инструменту и с яростной виртуозностью начинает играть. Но клавиши издают только мертвенный треск. Звука нет. Виртуозный треск, виртуозное порхание пальцев – и отчаянное, гневное и упрямое лицо Сальери-Смоктуновского…

Где-то, между ВАСИЛЬЕВСКИМ ОСТРОВОМ и ШЕСТВИЕМ, Сальери-Бродский, как мы подозреваем, отравил Моцарта-Бродского.

…что пользы, если Моцарт будет жив и новой высоты еще достигнет?

Он понял там, что пользы в Моцарте-Бродском лично ему уже не было бы. Ему оставалась бы только судьба российского поэта.
Это была первая смерть Бродского.


5

Он очень грамотно и очень вовремя написал свой КРАСНЫЙ КВАДРАТ. В отличие от Малевича, который ПРОСТО не умел рисовать, Бродский уже умел писать и понимал наверняка, что пишет УРОДЛИВЫЙ, более того – НЕЧИТАЕМЫЙ, текст. Но это был путь к известности. Путь к сердцу масс, которые искали чего попроще и ПОТРУДНОЧИТАЕМЕЙ, поотличительней от журнального, от советского. Массы искали НОВЫХ ФОРМ.
…и стал знаменитым. Расчёт был предельно точен.

(Великими загадками пугают нас, въедливых, наши поэты. Каким-то общим медленным, как чума, сумасшествием поражены они все подряд, без исключения. Елабуга ждёт их, неотвратимая Елабуга… Увернувшись от Сенатской, неостановимо сползают к дуэли, зная, что заметут в погреба Лубянские, носятся со стишком невесть каким (который век потом иначе поведёт, конечно, конечно…), видя всё, соображая обстоятельства и прикидывая доходный списочек, как, всё равно, зачарованные идут по кривой неверным шагом к финальному выстрелу в висок, имея ум и расчёт, выписывают вдруг такие кренделя, что Верховный полчаса придумать не может – сожрать ли сразу или на памятник поберечь. Вот он – выход, казалось бы, вот они европы с объятьями фондов толстовских! Так нет же – пятятся, угрюмеют, пьют. Загадка, другая загадка, третья…
Беспомощность поэзии русской очевидна – у неё нет расчёта, как нет кожи. Поэтому она и ПОЭЗИЯ. Она орёт от боли всегда, у неё ВСЕГДА есть повод для крика, у неё всегда – кровохарканье. Этим продуктом и питаемся мы, наркоманы).

Высоко земли обитель. Поздно, поздно. Спать пора! Разум, бедный мой воитель, ты заснул бы до утра.

(…болью её, даже когда она пытается улыбнуться).

Что сомненья? Что тревоги? День прошел, и мы с тобой - полузвери, полубоги - засыпаем на пороге новой жизни молодой.

И только Бродский не имеет загадки. Ни одной. Ну, хоть бы махонькой самой – ни одной. Глядел внимательно – и увидел ту единственную щёлочку, на волю. Всё – логично. Имея нюх – учуял. Имея ноги – ушёл. Правда, нюх ювелирный – поди, сообрази, что приходит конец аж Российской Империи. Но это – не загадка, а зависть. Завидев возможность – вырвался, да как! С блеском! Не внял опаске за родителей – каково им тут с вдумчивыми органами расплёвываться будет. Пренебрёг. Ну, нету загадки, хоть тресни! Одна только зависть к свободолюбию и дельности его.

В то же, примерно, время написан был ещё один текст – ГОРБУНОВ И ГОРЧАКОВ. Написан был гораздо более умело, местами – изящно (концовка его – великолепна, отдадим должное), но написан тоже – по законам НЕВОЗМОЖНОСТИ ЦЕЛЬНОГО ПРОЧТЕНИЯ. Написан был опять методом перечисления – на этот раз не романсов, а диалогов.

Помню, что после чтения «Горбунова и Горчакова», впервые посетила нас мысль о поэтическом скопидомстве Бродского, об его неумении, или нежелании, выбрасывать более ли менее ладные строфы. Мы помним прекрасно ещё об одном ФОРМАЛЬНОМ правиле русской поэзии: ВСЁ, ЧТО НЕОБЯЗАТЕЛЬНО, ОБЯЗАТЕЛЬНО – ЛИШНЕЕ.
ГОРБУНОВ И ГОРЧАКОВ написан лихо, там почти нет провалов, и почти физически чувствуется, как автор жалел, жалел всё это великолепие. И накручивал, накручивал слова (и мысли, разумеется), пока не потерял окончательно уже к третьей части за этими деревьями леса. В ТЕКСТЕ этом становится лишним ВСЁ, потому что в нём нет ГЛАВНОГО. Да, можно набрать кучу цитат, пригодных для интеллектуальных упражнений, – но найти, чего ради изведено такое количество слов, там невозможно. Разве что, определить это НОВОЙ ФОРМОЙ и сказать, что умные и ловко связанные мысли ценны сами по себе. Против чего возразить трудно конечно… Однако, при чём тут ПОЭЗИЯ, останется всё-таки невыясненным.

Оба этих текста, ШЕСТВИЕ и ГОРБУНОВ, писались, как понимается теперь, не БЕСЦЕЛЬНО, как пишется поэзия, и даже не с целью «оказаться там, где … никто не бывал, – и дальше, может быть, чем … желал», а по аналогии с входившим тогда в моду концептуальным искусством – ради отличия от привычного, мимо души и мира, и, конечно, не в расчёте на чувственное восприятие. Надо снова повторить: Бродский тогда уже вполне понимал, что такое поэзия и её обязательные границы. Тексты эти предполагали, судя по ним, прочтение только ознакомительное, информативное, специальное. Они предполагали стать НОВОЙ ФОРМОЙ. Если БЕСФОРМЕННОСТЬ можно определить как нечто новое, то, пожалуй, это была новая форма.

Повторим: так отучают от зависимости. Введением в доверчивую душу умервщлённой или сильно ослабленной культуры болезни.

ШЕСТВИЕ, по необходимости в шоке, – грубый треск. ГОРБУНОВ И ГОРЧАКОВ – не без блеска. Но, и то, и другое, уже – треск. Речь, лишённая звука. Тело, лишённое жизни.


6

Разговор о Бродском в компании образованных людей почти всегда бывает труден и странен. Вполне возможные в отношении хоть Мандельштама, хоть Цветаевой, хоть Пастернака, возгласы и мнения – самые смелые и жёсткие – допускаются, принимаются к спорам и продолжению. Такие же жёсткие мнения совершенно невозможны по отношению к Бродскому. При возникновении на слуху этой фамилии глаза образованных людей обретают неподвижность, брови сдвигаются мужественно и скорбно, и явственно звучит где-то неподалёку тихая и колдовская дудочка великого Крысолова.
Я знаком с некоторыми людьми, с замиранием сердца читающих вот это:

Он верил в свой череп.
Верил.
Ему кричали:
"Нелепо!"
Но падали стены.
Череп,
Оказывается, был крепок.

Он думал:
За стенами чисто.
Он думал,
Что дальше - просто.

...Он спасся от самоубийства
Скверными папиросами.
И начал бродить по селам,
По шляхам,
Желтым и длинным;
Он писал для костелов
Иуду и Магдалину.
И это было искусство.

А после, в дорожной пыли
Его чумаки сивоусые
Как надо похоронили.
Молитвы над ним не читались,
Так, забросали глиной...
Но на земле остались
Иуды и Магдалины!

Но другим краем своей жизни я знаю, как бы отнеслись те же люди к этому тексту, попади он им в руки иначе. От БЕЗЫМЯННОГО автора. Очень хорошо знаю.
Они указали бы на то, что крепкий череп и самоубийство малосовместимы. Заметили бы, что из самого текста не следует того, что Иуды и Магдалины героя – искусство, а прямое обозначение в стихах таких понятий, как «искусство» или «любовь» – выдаёт автора с головой. Стихотворение перестаёт работать, как поэзия, и начинает работать, как текст, как информационное письмо. Они бы уточнили бы обязательно, что чумаки не знали папирос, даже скверных. Да и текст этот – сказали бы – от ума весь. Деревянный.
Но главное, образованные люди обязательно заметили бы автору, что НЕРУКОТВОРНЫЙ ПАМЯТНИК прощается Пушкину (самому!..) только за одну строчку – И МИЛОСТЬ К ПАДШИМ ПРИЗЫВАЛ. Только такая строчка может спасти текст, пошедший от самолюбви и самовосхищения – согласитесь! Но и тени нет такой строчки «Художнике». Напротив – СКВЕРНЫЕ ПАПИРОСЫ в противоречие чумакам – прямая отсылка героя к личности автора.
Но, когда перед текстом ярко светится фамилия Бродского, образованные люди начинают, как по команде Кашпировского, согласно кивать головами в восхищении, теряя всякие признаки индивидуальности. Неужели из-за Нобелевской погремушки – спросим мы себя. Не может быть, чтобы образованные люди, даже сейчас, не понимали бы ЗА ЧТО присуждались Нобелевские премии!

Есть загадка в Бродском, есть! Загадка массового гипноза, загадка преодоления им этического скепсиса и элементарной эстетической порядочности. Что уродливо, нельзя воспринимать с восхищением, так нам кажется. Но, боюсь, – не тем, кого можно назвать пока ещё ОБРАЗОВАННЫМИ людьми.

Поэтому и обращаемся мы тут более к НОВЫМ людям, которые, хотя и плюют на поэзию за ненадобностью, зато мнения имеют простые и твёрдые. Они хотя бы понимают, что такое развёрнутая реклама и знают, как к ней относиться.

Официальная биография Иосифа Бродского блестяща и проста, как биография первой женщины-космонавта Терешковой. Биография его увешана медалями и заслугами. По ней, как по музею, можно водить детишек, уча прописям европейской благонамеренности: любил свободу, боролся с прогнившим режимом, был судим и изгнан, не имея образования, преподавал в куче университетов, награждён этим, отмечен там… и – писал, писал, писал…

Только нам, отравленным и безнадёжным, только нам, живущим здесь, старым уже и помнящим ещё что-то, читать её нельзя.

Мы понимаем, что жизнь ТАМ была не свободна, но вынуждена по главным своим направлениям. ТАМ не платят за ерунду, вроде ПОЭЗИИ.

Мы, провинциалы несчастные, помним, что он не боролся, а очень аккуратно нарывался на скандалы. Что – вполне мог бы остаться, как остались Арсений Тарковский, Глеб Семёнов, Виктор Соснора, Кривулин, Самойлов, Ахмадуллина и многие, многие на голову талантливее его (не будем уж тревожить тени Пастернака, Ахматовой и Цветаевой).

Мы помним ещё ядовитые слова Анны Андреевны: «Какую биографию делают нашему рыжему!»

Мы не можем удержаться от ухмылки, когда вспоминаем, что только трое посмели сказать о себе по русски «Я – поэт!»: Маяковский, косвенно, в разговоре с фининспектором, персонаж бессмертной книжки Носова – «… Зовусь я – Цветик…» и Бродский, прямой речью, – на суде, и потом, на брифингах: «Я – еврей, русский поэт и американский гражданин». Все остальные писавшие в рифму, начиная с Пушкина (…и виждь, и внемли, исполнись волею моей…), предпочитали в серьёзных разговорах эвфемизмами обходить эту тему, зная слишком тяжёлый смысл, держащий с тех пор слово ПОЭТ в России.

(Два словосочетания не возможны совершенно к произношению здесь, у нас: «Я – интеллигент» и «Я – поэт». При абсолютной нейтральности словосочетаний «Он – интеллигент», «Он – поэт» или, скажем: «Я – писатель».
Но расчёт НА МАССЫ оказался точным.)

Мы обалдело думаем о лекциях и теориях стиха, преподанных им жизнерадостным и любознательным американцам!
Пастернак, читающий лекции о стихосложении! Попробуйте представить!
Цветаева, преподающая теорию стиха! Прикиньте в уме!
Мандельштам – и разъятый труп Музы! Бред!
Бунин, Бальмонт, Ходасевич, Георгий Иванов – чтобы им не читать эту самую теорию, спрашивается? Чтобы им не заработать маленько комментариями?
Теоретический оргазм – ничем большим нельзя оскорбить русскую поэзию!

Мы, старые, помним, живя здесь, что, несмотря на все труды Жирмунского, теории поэзии нет, как нет теории любви. Мы понимаем, что от нечего делать может быть сочинена теория версификации, как может быть сочинена теория невротических реакций. Но здесь у нас, в России, некоторые помнят ещё, что человек, преподающий теорию стиха, – дальше от поэзии, чем все члены Нобелевского комитета вместе взятые.

Мы только крякаем, узнавая, что гений завёл ресторацию, и приманивал посетителей собой, Главным Поэтом Библиотеки Конгресса Соединённых Штатов. Уж лучше под юбки глядеть, честное слово!

Всё, что угодно – пьянство, жульничество в картах, извращения, лень, жестокость, подлость, предательство… что угодно примем мы здесь. ПРИВЫКЛИ!
Только не трактирный фартук, только не лекции по стихосложению, только не должность Главного Поэта Конгресса! Не до шуток тут.

Сальери, отравив Моцарта, определил ремесло на службу финансовому успеху, поставил внешние обстоятельства впереди внутренних. И погиб, как виртуоз. Всё последующее и предыдущее превратилось в очевидность, в технологию, в мастерскую сувениров. Биография поэта – главная составляющая рецепта. Подспудная, неявная, но непременная основа. Настоящий наркотик – это кровь. Надо поддерживать легенду о трагедии, даже, если она выдумана от начала до конца. Надо иметь хотя бы видимые основания для творчества. Или – изображать их по крайности. Это – полускрытое от публики, и очень важное правило сбыта той продукции, которую мы ещё здесь зовём ИСКУССТВОМ.

Это была вторая смерть Бродского.


7

Впрочем, обратимся снова к дельным людям, к фьючер-драундам, бук-мекерам и стьюпид-буккерам … Да к тем же топ-менеджерам, если уж на то пошло.
– Как думаете, господа?
А они, скорее всего, скажут:
– Бааа-лин! Ну, ты да-аста-а-ал!
И, ловко связывая слова в речь с помощью универсальных междометий «пис-сец», «бы-ля» и «хулитам», объяснят, что судить поэта надо по его лучшим текстам, по удачам его – иппона-ма! Что? Все эти, твои… прямо вот так – один шоколад сочиняли?
И будут правы, несомненно!
Извините нас великодушно, милостивые государи! Наша страсть ведёт нашу речь, мы поражены пороком страшным, нам хотя бы разок в неделю найти травинку! Простите, если сможете!
Конешно же вы правы от начала и до конца. Вознесенский, на наш отсталый вкус, вообще ни одного стиха не написал – только строчки. Но какие – иппона-ма!

Отдай, тетивка сыромятная, наитишайшую из стрел…

Какое бешеное счастье, хрипя воронкой горловой, под улюлюканье промчаться с оторванною головой!

... Но по ночам их к мщенью требует с асфальтов жилисто-жива, как петушиный орден с гребнем, оторванная голова.

…и москвичи молились столь дерзкому труду – арбузу и маису в чудовищном саду.

Бродский написал огромное количество прекрасно читаемых стихотворных текстов.

Еврейское кладбище около Ленинграда.
Кривой забор из гнилой фанеры.
За кривым забором лежат рядом
юристы, торговцы, музыканты, революционеры.

Для себя пели.
Для себя копили.
Для других умирали.
Но сначала платили налоги,
уважали пристава,
и в этом мире, безвыходно материальном,
толковали Талмуд,
оставаясь идеалистами.

Может, видели больше.
А, возможно, верили слепо.
Но учили детей, чтобы были терпимы
и стали упорны.
И не сеяли хлеба.
Никогда не сеяли хлеба.
Просто сами ложились
в холодную землю, как зерна.
И навек засыпали.
А потом - их землей засыпали,
зажигали свечи,
и в день Поминовения
голодные старики высокими голосами,
задыхаясь от голода, кричали об успокоении.
И они обретали его.
В виде распада материи.

Ничего не помня.
Ничего не забывая.
За кривым забором из гнилой фанеры,
в четырех километрах от кольца трамвая.

Это раннее его стихотворение выполнено виртуозно. В нём нет недостатков. В нём всё – на месте. В нём угадывается даже сочувствие. В нём отсутствует только одно – продолжение вглубь. Другими словами, его незачем потом перечитывать, поскольку в нём уже, в раннем, Бродский спрятал главное – то слово, или звук, по которому можно было зацепиться за его душу, ТОЛЬКО его душу, и, дёргаясь от нетерпения, ввинтиться в чужую (его!) боль, всасывая алчно столь необходимые в период ломки и тоски ЕГО формулы выживания.
В отличие от этого, например, где чувствуется что-то очень смутное… но чувствуется:

…теперь я уезжаю из Москвы,
с пустым кафе расплачиваюсь щедро.
Так вот оно, подумаете вы,
бесславие в одёже разобщенья.

А впрочем, не подумаете, нет.
Зачем кружил вам облик мой случайный?
Но одиноких странствований свет
тем легче, чем их логика печальней.

Живи, живи, и делайся другим,
и, слабые дома сооружая,
живи, по временам переезжая,
и скупо дорожи недорогим.

И, хотя прочитывается здесь некоторое кокетство, некоторая жалость к себе самому, стихотворение это, во всяком случае, немножко пускает в душу Бродского. «Живи, по временам переезжая, и скупо дорожи недорогим» – это боль, это свищ. Туда можно нырнуть совершенно по-воровски и блуждать некоторое время, заражаясь странностью. И можно пропустить мимо внимания красивости вроде «бесславие в одёже разобщенья» и «одиноких странствований свет»

Довольно часто у него получались вполне уродливые, на наш вкус, произведения.
Уж всяко любимую интеллектуалами нашими НА СМЕРТЬ БОБО постеснялся бы написать самый заштатный поэтишко.

…Бобо мертва. На круглые глаза
вид горизонта действует, как нож,
но
тебя, Бобо, Кики или Заза
им не заменят. Это невозмож-но.

Возможно, это написано про диванных собачек – Мими, Жужу – возможно, про стареющих проституток – наши интеллектуалы лучше разберут про кого, но если это – про людей, то БЕСЧУВСТВЕННОСТЬ текста (автор, ведь, счёл возможным покрасоваться срезанной рифмой и ножом у глаз) придаёт тексту оттенок насмешки, если не ядовитой издёвки.
Ради эксперимента попробуйте прочесть этот стишок вслух, только не в продвинутой компании, а в пустой комнате, наедине с собой. В одиночестве, ДЛЯ СЕБЯ, не может жить эта ковёрная подделка под репродукцию Дега. Это прочесть ДЛЯ СЕБЯ невозмож-но.

Или вот такого рода текст:

Часы останови, забудь про телефон
И бобику дай кость, чтобы не тявкал он.
Накрой чехлом рояль; под барабана дробь
И всхлипыванья пусть теперь выносят гроб.

Пускай аэроплан, свой объясняя вой,
Начертит в небесах "Он мертв" над головой,
И лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть,
Регулировщики - в перчатках черных пусть...

Это, ведь, тоже прочесть ДЛЯ СЕБЯ невозмож-но. Это просто стыдно читать.

Если, конечно, не определить, опять-таки, пошлость и неряшливость, как НОВУЮ ФОРМУ.

Однако, однако… Мы помним, что Бродский написал:

Что видишь? Море? Несколько морей?
И ты бредешь сквозь волны коридором...
И рыбы молча смотрят из дверей...
Я – за тобой... но тотчас перед взором
всплывают мириады пузырей...
Мне не пройти, не справиться с напором...
Что ты сказал?!.. Почудилось... Скорей
всего, я просто брежу разговором...
Смотри-ка, как бесчинствует Борей:
подушка смята, кончено с пробором...

И хотя это погребено под курганом слов ГОРЧАКОВА-ГОРБУНОВА, и хотя «кончено с пробором» имитирует связь с простречьем – это МОЖЕТ БЫТЬ. Это – может заменить собою буквально ВСЁ, что прописано выше в бесконечном ГОРБУНОВЕ.

И вот это мы помним:

Её ладонь разглаживает шаль.
Волос её коснуться или плеч –
И зазвучит окрепшая печаль;
Другого ничего мне не извлечь.
Мы здесь одни. И кроме наших глаз,
Прикованных друг к другу в полутьме,
Ничто уже не связывает нас
В зарешечённой наискось тюрьме...

И это:
Теперь все чаще чувствую усталость,
Все реже говорю о ней теперь.
О, помыслов души моей кустарность
Веселая и теплая артель!
Каких ты птиц себе изобретаешь,
Кому их даришь или продаешь,
И современным голосом поешь?
Вернись, душа, и перышко мне вынь,
Пускай о славе радио споет нам.
Скажи, душа, как выглядела жизнь,
Как выглядела с птичьего полета?
Покуда снег, как из небытия,
Кружит по незатейливым карнизам,
Рисуй о смерти улица моя,
А ты, о птица, вскрикивай о жизни,
Вот я иду, а где-то ты летишь,
Уже не слыша сетований наших,
Вот я живу, а где-то ты кричишь
И крыльями взволнованными машешь.

Если, сочувствуя поэту, пропустить последнюю строку со ВЗВОЛНОВАННЫМИ КРЫЛЬЯМИ, то – славное, правда, славное стихотворение!

Но тут же его удачи, его удачи, заставляющие нас тосковать по несбывшемуся ГЕНИЮ, уравновешиваются вопиющей пошлостью «Мексиканского девиртисмента» или же таким, например, шедевром:

…о том, что слита'я в миску
Богу Солнца людская кровь укрепляет в последнем мышцу;
что вечерняя жертва восьми молодых и сильных
обеспечивает восход надежнее, чем будильник.

Всё-таки лучше сифилис, лучше жерла
единорогов Кортеса, чем эта жертва.
Ежели вам глаза суждено скормить воронам,
лучше если убийца – убийца, а не астроном.
Вообще без испанцев вряд ли бы им случилось
толком узнать, что вообще случилось.

Скушно жить, мой Евгений. Куда ни странствуй,
всюду жестокость и тупость воскликнут: "Здравствуй,
вот и мы!" Лень загонять в стихи их.
Как сказано у поэта, "на всех стихиях..."
Далеко же видел, сидя в родных болотах!
От себя добавлю: на всех широтах.

И это – действительно шедевр! Шедевр бездушной порядочности, благонамеренной и собачьей скуки обеспеченного буржуа.
Так отучают от наркотиков.

Можно найти у Бродского не совсем уж бесконечные и бесчувственные стихи, можно отметить откровенные удачи, сказать по этому поводу что-нибудь эдакое… Да, только это всё, господа, говоря откровенно, подходит не нам, отравленным, а – нормальным, спокойным потребителям литературы, украшенной нобелевским лавром и озвученной как мировая литература.
Но что делать нам, недостаточным? Ни одного стиха без ремней безопасности. Ни одного стиха, где автор вышел бы на мир, не обложившись предусмотрительно подушками заведомого разочарования, одиночества, понимания бессмысленности и бесперспективности всего и вся. Автор, после единственного своего стихотворения, написанного кровью, нигде не рискует, нигде, ни в одной строчке не подставляет себя под боль!

А мы питаемся кровью, милостивые государи, питаемся заведомой беззащитностью:

Людей теряют только раз, и след, теряя, не находят. А человек гостит у вас, прощается и в ночь уходит…

Нам ВОТ ТАК необходимо бесстрашие и безрассудство, наивность и доверчивость:

Я к вам травою прорасту, попробую к вам дотянуться, как почка тянется к листу вся в ожидании проснуться, однажды утром зацвести, пока ее никто не видит…

…несмотря на то, что в музыке этой уже заложен финальный удар об асфальт…

Нам нужен сбой дыхания, сердечный приступ, кровь горлом:

…И чудаки – еще такие есть – вдыхают полной грудью эту смесь. И ни наград не ждут, ни наказанья, и, думая, что дышат просто так, они внезапно попадают в такт такого же неровного дыханья...

Я только малость объясню в стихе – на всё я не имею полномочий... Я был зачат, как нужно, во грехе – в поту и нервах первой брачной ночи…

Или вот так:

…Нас повело неведомо куда. Пред нами расступались, как миражи, построенные чудом города, сама ложилась мята нам под ноги, и птицам с нами было по дороге, и рыбы подымались по реке, и небо развернулось пред глазами...
Когда судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке…

Да, что делать, что делать? – пожмут плечами собеседники наши. Не читай, иппона-ма, и только-то!
И будут правы. Мы и так, пытаемся мимо глаз пропускать постоянное мелькание фамилии этой, уворачиваемся от настойчивых откровений интеллигенции нашей прямо нам в морду лица: «Как сказал великий поэт…» Мы и так уже прослыли глухими, как валенок сибирский, а нам не хотелось бы слыть… В принципе – наши проблемы, понимаем…


8

Я не совсем уж глуп, господа! Я понимаю прекрасно, что дельные люди, маклеры и брокеры, ввек не повяжутся на такой дурацкий разговор. Что им до стихов каких-то, до наркоманов, там... Это – так, фигура речи. Что бы было, если бы…
Мы просто сами себе возражаем. Мы просто ищем выхода. Нам просто уже не хватает наркотиков. Их всё меньше и меньше производят у нас. Наверное – некому уже производить, пугаемся мы.
Но мы, поверьте сердечно, категорически не желаем мешать другим людям наслаждаться. Наслаждаться тем, что нашли они в скудеющем мире, тем, что очень профессионально рекомендуют к наслаждению невидимые, но очень солидные ПОРТНЫЕ. Люди имеют право на выбор удовольствия для себя. Я знаком с одним прекрасно образованным человеком, считающим вполне серьёзно, что лучше того, что написал Довлатов, не писалось по-русски никогда. Вот так… Как-то неловко даже спорить. Довлатов – действительно неплохой литератор. У него действительно написано несколько неплохих вещиц. Зачем доказывать его несопоставимость, скажем, с Булгаковым или Достоевским. Про Булгакова молчат ПОРТНЫЕ...
Де густибус нон эст диспутандум – если вдуматься…
Мы ни в коей мере не хотим мешать тем людям, которые получают удовольствие от чтения текстов, внесённых КЕМ-ТО в пантеоны мировой литературы. Чувство причастности ко всемирному – вполне невинное, на наш взгляд, удовольствие, хотя сами-то мы принадлежим более к тем, кто называет себя АНТИГЛОБАЛИСТАМИ. Да и порок наш, наше греховное пристрастие, не дают нам возможности предаваться невинным развлечениям. Упаковка нас не привлекает давно уже.

Но мы, ведь, ни в чём никого не обвиняем – поверьте.
Более того…
…будь мы хоть немного более предприимчивы, мы давно бы уже, по примеру мистера Хиггинса, зарабатывали хорошие деньги на приведении в божий вид наших супер-вайзеров, фейс-чумайзеров, биер-лапперов и каад-спиттеров. Мы собирали бы этих почтенных людей, говорящих на дикой смеси матерного с АМЕРИКАНО-НИЖЕГОРОДСКИМ, на упрощённом этом эсперанто, понятном в любом припортовом борделе мира, рассаживали бы их перед фонетическими аппаратами и заставляли бы их читать того же Бродского, внятно артикулируя каждый звук:

Посылаю тебе, Постум, эти книги
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жёстко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник..
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных –
лишь согласное гуденье насекомых.

…потому, что это – хороший русский язык, хороший русский текст, вполне пригодный для отвыкания от мата, одобренный, к тому же, американцами, стало быть – не вызывающий ненужной боязни, да и не имеющий никаких особых опасностей и особенностей, могущих помешать дельному человеку учить родной язык.

(…потому что с нынешним языком наших ПАЦАНОВ дальше ЛЮДСКОЙ не пустят в приличных местах. Даже если они научатся ловко брехать по-ихнему, по-английски, думать они всё равно будут на матерном эсперанто.)

Если хорошо прикинуть одно к другому, то Бродский полезен хотя бы этим. Дельные люди понимают стоимость хорошей рекламы и верят продукции, в которую вложено много денег. Они поверят Бродскому. И, может быть, дойдя умом до необходимости такой, переймут у него немного умения ГОВОРИТЬ НА РОДНОМ ЯЗЫКЕ, а, может быть, даже – думать на нём… обретая солидность и законченность своего облика.


9

Оставим, однако, в покое всех этих арт-директоров и секьюрити-тамблеров, супинаторов, навигаторов и лизинг-чаппинджеров. Они – трезвые люди, они перерабатывают в деньги всякое дерьмо, им не до наших страстей.
Потому что, всё равно, господа всё выше сказанное – не главное.

Главное, на наш взгляд, совсем другое.
В начале двадцатого века плотная группа гениев – Пикассо, Матисс, Шагал, Малевич, Кандинский, и прочая – намертво перешибла хребет самому беззащитному из искусств – изобразительному. Скандальные выставки, салонные сплетни, а ГЛАВНОЕ – воспоследовавшие через десять лет бешенные цены, убедили почтенную публику в том, что КВАДРАТЫ – это искусство. И художники кинулись мазать и ляпать, бормотать и пукать над холстами, теряя постепенно тончайшее мастерство передачи души на плоскости. Публику убедили, что нервическое сужение кровеносных сосудов сетчатки при рассматривании оранжевых, красных, синих и зелёных пятен и линий – это высокое переживание, а не рефлекторные реакции. Публике стало гораздо легче, надо признать. Публика освобождалась от тяжкого пути познания. Он был заменён выучиванием фамилий и упомянутыми рефлекторными реакциями.
В это были вложены хорошие деньги. Деньги вернулись многократно, поскольку всё наляпанное и купленное потом за сотню-другую долларов, обратилось в финансовые активы. Но это ещё было и направленное действие коллективной интуиции общественных элит. Простонародье надо было лишить личностных признаков. Потенциальный потребитель должен был стать ЗЕВАКОЙ, глазеющим туда, куда вежливо показывают.

Напомним, что Эль-Греко, Иванова, Репина и Леонардо смотрят ЛЮДИ. САМИ. Без искусствоведов.

Потом, когда лицо потенциального потребителя уже было слегка смазано, обрело, так сказать, интерес к упаковке, его, потребителя можно уже было вести к товару.
И другое – толпа ПОТРЕБИТЕЛЕЙ ЗРЕЛИЩ не поведётся на чью-то страсть. Она будет стонать от восторга по команде из-за кадра там, где предусмотрено, и реветь от ярости по сигналу ДИСК-ЖОКЕЯ там, где огорожено. Она, толпа, – предсказуема. С ней можно делать историю и нельзя делать революцию.
Правда история эта будет уже не совсем человеческая.

Устояло самое загадочное из искусств – музыкальное. Вой, стук и визг не сумели заменить музыки, не нашлось гениев, способных убедить людей высидеть полтора часа в зале, где мычат и гудят, молчат вовсе или всё-таки что-то бормочут. Или, хотя бы, виртуозно играют гаммы. Но сама музыка уходит из нашей жизни. Она требует хорошего труда и развитого слуха. Мы помним Шостаковича, Малера и Бриттена, но на то, чтобы слушать их, нам уже не хватает ОПЕРАТИВНОЙ ПАМЯТИ. Мы давно уже сидим в глухой яме современного шоу-шума. Стало быть, со стороны музыки пока никакой опасности не грозит этому лучшему из миров.

Про кино и говорить не стоит. Национальные кинематографии растворились в финансовом море зрелищного бизнеса. В муках вставший на ноги в шестидесятых-восьмидесятых годах ВЕЛИКИЙ РОССИЙСКИЙ КИНЕМАТОГРАФ был уничтожен скоро и жёстко дельными ПАЦАНАМИ под прикрытием обвинений в СОВЕТСКОМ ПРОИСХОЖДЕНИИ и финансовой бесперспективности. И теперь, под мощным протекторатом Голливуда, с тылами, прикрытыми продукцией АРТ-ХАУСА и АВТОРСКОГО КИНО с какающими, писающими, глядящими в пространство или совокупляющимися манекенами, кино никогда уже, думается, не станет опасным ИСКУССТВОМ. Оно всегда будет болтаться между ТРИЛЛЕРОМ и АРТ-ХАУСОМ. Оно всегда уже будет – АНТИИСКУССТВОМ.

А литература?
Опыты Кручёныха не дали результатов. Кручёныха нельзя вывесить в рамке на стенку для демонстрирования, да и отвернуться потом. Его, подлеца, читать надо. Хлебников тоже не читаем. В отличие от картин, на которые можно только ВЗГЛЯНУТЬ и отвернуться потом с облегчением, литературу надо ЧИТАТЬ, так же, как музыку надо слушать. Их надо вводить в мозг хотя бы. К тому же, люди духовные обременены памятью о великих текстах и привыкли цитировать и ссылаться. Да и безграмотность речи недолго может служить развлечением.

Вот здесь, пожалуй стоит снова вернуться к Бродскому.
Давайте вернёмся и прочтём БОЛЬШУЮ ЭЛЛЕГИЮ ДЖОНУ ДОННУ, известную, как одна из вершин его творчества.
Мы не будем снова цитировать. БОЛЬШАЯ ЭЛЛЕГИЯ – снова бесконечный текст. Каждый его может СКАЧАТЬ и прочесть, коли располагает временем и желанием. Благо технические возможности интернета невероятны на наш восторженный взгляд. Попробуем просто пересказать.
Первые девяносто три строки (пересчитано специально – 93) следует перечисление того, что спит вместе с Джоном Донном. Перечисление это написано по восходящей от земли к небу, с возвратами и опять – восхождениями, хотя и не без огрехов и противоречий. Упомянутые где-то УГОЛКИ ГЛАЗ означают, что глаза открыты, мыши и кошки, спящие ночью, заставляют на миг усомниться, конёк крыши уподоблен скатерти… Бог с ними, с этими огрехами! Я опять обращаю внимание на МАССУ, на ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ этого, ПЕРЕЧИСЛЕНИЯ. И опять вынужден сказать: никакого ЖЕЛАНИЯ не хватит, чтобы дотянуть КАЧЕСТВЕННОЕ чтение списка хотя бы до середины.
Хотя перечисление и имеет возможность стать КАРТИНКОЙ, панорамой. Имеет. Но здесь не стало. Автор просто рассказывает то, что известно и так, вставляя вместо слова «есть» слово «спят». Мы узнаём, что в доме есть ступени, мыши, стулья, кровати, крюки и посуда. Что в городе есть крыши, что на море – парусник (единственное яркое пятнышко, кстати – «Спит парусник в порту. Вода со снегом под кузовом его во сне сипит…»), что в лесу по близости есть лисы, волки (которые обретались в далёкой Шотландии когда-то) и медведи (которых в Англии, что средневековой, что нынешней, духу не бывало). Узнаём, что есть (спят) Господь и Дьявол (сильная отсылка к языческим временам), что есть (спят) пороки и добродетели, ямбы и хореи. Одним словом – всё. Но обратим внимание на то, что автор ни разу не захотел УВИДЕТЬ САМ всего этого. Прокрасться сгорбленной тенью по спящему дому среди неразличимых во тьме тесных подробностей, различить с птичьего полёта и крыши и летящий снег (и доказать читателю, что он действительно поднимался туда и смотрел, а не переписывает просто то, что там определено к бытию). Он ни одним намёком, ни одним словцом не дал увидеть расстояния, высоту или тесноту. Там всё – подряд. И всё – рядом. Как в нормальном списке.
Автор ДЖОНА ДОННА не ставил перед собой такой задачи – сделаем вывод. И не будем говорить, что он просто не сумел сам увидеть того, что перечисляется им.

(Мы можем сравнивать, никто не имеет права запретить нам этого, коли автор, на наш взгляд, попросту наверчивает строчки:

…Зачем крутится ветр в овраге, подъемлет лист и пыль несет, когда корабль в недвижной влаге его дыханья жадно ждет?

…Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю, и в разъяренном океане, средь грозных волн и бурной тьмы, и в аравийском урагане, и в дуновении Чумы…

С легким вздохом тихим шагом через сумрак смутных дней по равнинам и оврагам древней родины моей, по шуршащим очерётам, по ручьям и по болотам, каждый вечер ходит кто-то утомленный и больной. В голубых глазах дремота греет вещей теплотой. И в плаще ночей широком, плещет, плещет на реке, оставляя ненароком след копыта на песке.

Это всё – о том же, о чём заявлено в ДЖОНЕ ДОННЕ.
Каждое стихотворение должно нести в себе рецепт выживания души в невозможных условиях, но рецепт этот не может быть снотворным порошком)

Далее следует появление ГОЛОСА ДУШИ и жалобы на то, что душа Джона Донна жалеет о смертности тела его, ибо, достигнув, как небес, так и Ада, она, душа, вынуждена вернуться в тело и (как следует из интонации) погибнуть вместе с телом. Пересказ, как и всякий пересказ, профанирует пересказываемое, но, вспоминая Пушкина и прочих, умелых в стихе, авторов, можно было бы сказать, что если бы поэма делалась ради этого смутного и горестного ЧУВСТВА, она была бы не в пример короче, ярче и, простите, – ПОЭТИЧНЕЕ.

ПЕРЕЧЕНЬ главенствует в этой поэме. ПЕРЕЧЕНЬ, принципиально не собирающийся в Англию, в мир, в картину Брейгеля. Просто – гладко, ловко и продолжительно написанный. До сути поэмы добирается уже очень натруженная душа читателя. Да и суть (прочтите, прошу вас!) изложена весьма расплывчато и запутано. Лично я долго пытался собрать там, в конце поэмы, связки смысла – это было исследование, а не чтение стиха. Но Бродский – опытный литератор, очень опытный! И, видимо, очень трудолюбивый. Он бы переделал, коли захотел бы. Поэтому мы можем утверждать – ПЕРЕЧЕНЬ, как таковой, в этой поэме главное. А вторая часть, скорее, дань какому-то давнему отзвуку в душе, дань уходящей памяти о русской поэзии. Тем более, что ПЕРЕЧЕНЬ этот совершенно не нужен второй части, если попробовать понять, о чём она. Ни изобразительно, ни чувственно. Уберите перечень – и вторая часть поэмы вздохнёт с облегчением. Она станет видна.
Или же – наоборот. Лишняя в ДЖОНЕ ДОННЕ – вторая часть.
Так что мы не будем сравнивать, потому как подозреваем – поэма написана не ради глубокой мысли, не ради горького чувства, а только ради ПЕРЕЧИСЛЕНИЯ, КАК ТАКОВОГО, поскольку оно впереди. Поэма, как и почти всё стихотворное творчество зрелого Бродского, – переход от ИСКУССТВА к СОВРЕМЕННОМУ ИСКУССТВУ, к ПЁРФОРМАНСУ. Когда в зале (в поэме) раскладываются предметы, развешиваются на ниточках ФОРМЫ, а зритель уже обязан сам найти наслаждение в этом перечислении стульев, банок, яблок и садовых решёток. Правда неопытный зритель может и растеряться, но на этот случай окажутся поблизости и помогут многочисленные КОММЕНТАТОРЫ и искусствоведы. Они намекнут, подведут, упомянут, сравнят, обратят внимание…

(Нам-то, наркоманам, и объяснять ничего не надо. Пластик мы жевать не будем просто потому, что времени не хватает и на поиск натуральной ДОЗЫ…)

Так написано большинство вещей Бродского. Меняются только категории перечисления.

Формы и предметы при ПЁРФОРМАНСЕ, должны быть тщательно отработаны, аккуратно, не заслоняя друг друга расставлены, зал (поэма) должен позволять двигаться вдоль не испытывая случайных неудобств и запинок.

Вот тут и наступает время вспомнить снова нобелевскую речь Бродского:
«…стихотворение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения…»
…и обратить внимание на характерную оговорку – УСКОРЕНИЕ СОЗНАНИЯ И МЫШЛЕНИЯ. Обратить внимание на то, что Бродский вводит КОЛИЧЕСТВЕННЫЕ, а не качественные характеристики поэзии, не душу и сердце, а – сознание и мышление. Не глубину или объём, а – линейное ускорение. Он, видимо, не понимал того, что поэзия весьма часто – это ОСТАНОВКА, может быть – на взлёте, может быть – в изумлении, может быть, даже – в смерти. Он писал умом, он ценил интеллект и КОЛИЧЕСТВО подробностей, а иногда и – просто количество слов. Для пишущего так скорость, ускорение ума, его готовность тут же среагировать следующим словом – действительно одни из самых важных категорий.
И он так, видимо, и не понял ещё одного махонького секрета этой механики – ПОЭЗИЯ ДОЛЖНА БЫТЬ ГЛУПОВАТОЙ.
Впрочем, секреты эти относятся к механике ИСКУССТВА. А он работал уже в категориях ИНОГО ИСКУССТВА. Я назову его не ИНЫМ, а АНТИ-, и приму но голову свою всё, что обрушиться на неё после этого. Мне всё равно. Я должен освободиться от этого антинаркотического искусства, чтобы искать то, что мне нужно.


10

Я смотрю на сентябрь взглядом пытающегося чихнуть,
то есть, отбрасывая детали, оттенки, запахи, мишуру,
ибо мне так приятнее. Выдохнуть, чтоб вдохнуть
интересней, чем спать, не желая зевнуть к утру.
И меня не прельщает способность сидеть без дела,
согревая потертыми джинсами спины пустых скамеек
в оголившихся парках, рощах или аллеях,
потому, что окрест – не август, и, вроде бы как, стемнело.

Я вас любил. Любовь еще (возможно,
просто боль) сверлит мои мозги.
Все разлетелось к черту на куски.
Я застрелиться пробовал, но сложно
с оружием. И далее: виски;
в который вдарить? Портила не дрожь, но
задумчивость. Чёрт! все не по-людски!
Я вас любил так сильно, безнадёжно,
как дай вам Бог другими – но не даст!
Он, будучи на многое горазд,
не отворит – по Пармениду – дважды
сей жар в крови, ширококостный хруст,
чтоб пломбы в пасти плавились от жажды
коснуться – «бюст» зачеркиваю - уст!

…Близка
минута расставания. С бароном
какой-то странник шепчется. Опять
мелькнуло Домино. Лакей со звоном
поднос роняет. Земский врач кричать
пытается. А беллетрист усталый
приказывает на ночь отвязать
собаку. Управляющий гитару
настраивает. Гувернантка ждёт
ответа. Из передней входит старый
лакей в высокой шляпе. Дождь идёт.

Нет смысла вычислять, кто это написал. Хотя ПОИСКОВИК и найдёт тут же – смысла в этом не будет. Это написал Бродский. Одна гримаса, одна затаённая ухмылка. Одно и то же, чуть презрительное отношение к тому, кто читает.
Это – только Бродский, который почти насильно вводит в вену свою антипоэзию, гениально выведенную сыворотку от поэзии истинной, своих набоковских бабочек – легких и отвратительных одновременно, и вытесняет беспощадно Мандельштама и Бунина...

...ты странствуешь, ты любишь, ты счастлива. Где ты теперь - дивуешься волнам зелёного Бискайского залива?..

Мой щегол, я голову закину - поглядим на мир вдвоём: зимний день, колючий, как мякина, так ли жёстк в зрачке твоём?..

Когда в новой России стали появляться его книжки, я тут же достал себе парочку – разумеется! И начал читать. И начал удивляться вскоре. Все ловко сделанные стихи были неотличимы друг от друга интонационно. Везде имела место быть авторская гримаса лёгкого разочарования и слегка презрительная усмешка
Там, где не было МАСКИ – там выскакивали только НА СМЕРТЬ БОБО или уродцы частушечного толка, навроде:

Чем тесней единенье,
тем кромешней разрыв.
Не спасут затемненья
ни рапид, ни наплыв.
В нашей твердости толка
больше нету. В чести -
одаренность осколка,
жизнь сосуда вести.

Эта боль сильней, чем та:
слуху зренье не чета,
ибо время - область фраз,
а пространство - пища глаз.

На лесах, полях, жилье,
точно метка - на белье,
эта тень везде - хоть плачь
оттого, что просто зряч.

И одновременно все хорошо сделанные его стихи буквально заражали меня этой новой ПОЭЗИЕЙ. Она оказалась страшно заразной, эта ПОЭЗИЯ. Невообразимо заразной! Хотелось писать именно так. И я пробовал писать именно так. И что-то у меня получалось именно так….
Да, не спасся… Очнулся, как от морока, прошептал: «Свят-свят-свят…» и потрюхал по старым своим тропинкам опять. Побежками, прикусками, оглядками, поисками…

Бродский – действительно велик. Надо просто не путать понятия. И Бродский становится действительно поэтом, если назвать его правильно – американский поэт. Тогда это хороший Голливуд, приличный перевод на русский. НОВЫЙ ЖЮЛЬ ВЕРН, если хотите.. Он, ведь, открыл нам ДРУГУЮ ПОЭЗИЮ, КОНЦЕПТУАЛЬНУЮ, СОВРЕМЕННУЮ – какую угодно, но – другую. А так как поэзия может быть только одна, то нам с вами придётся всё-таки что-то однажды назвать АНТИПОЭЗИЕЙ.
Он, под нобелевский звон, под шелест университетских мантий и бормотанье иноязычных знатоков, принёс в наш, отставший от всего света, край земли рецепт написания бесконечных оболочечных стихов. Легкая презрительность и снисходительная разочарованность – заменяли то, что должна была через боль и тяжёлый труд вносить в текст душа. Перечисление заменяло сюжет и драматургию. Требовался только интеллект, достаточный набор слов и сведений. Только!!! Любая нелепица получала право на название ПОИСКА ФОРМЫ. С души снимался огромный груз. Поэт не отвечал уже ни за что, кроме внятности изложения. А то, и за это не отвечал. За всё отвечал только читатель. И если читатель не понимал, то – тем хуже для читателя. И оказалось, что так писать очень легко, разгончиво, и разлётчиво а, главное, – технологично. Приёмы, накапливаясь, облегчали и систематизировали последующую работу.

Кручёных, понятно теперь, нашёл неправильный рецепт уничтожения поэзии. Он сделал её идиотски-бессмысленной. И обострил, наоборот, интерес к натуральному продукту. Поэзию надо было убивать именно так – превращая её в движущееся тело, в умного мертвеца, приятно и слегка печально, иронизирующего по любому поводу. Её надо было превратить в ПЁРФОРМАНС.

И Новая Россия кинулась писать под Бродского. Она вся стала, подобно художникам двадцатого века, уходить от творчества в болтовню, писать КОНЦЕПТУАЛЬНО, обильно и бесчувственно. И читать так же стала вся. Всем табором своим неуёмным. Всем своим кагалом. Она вся заразилась.
И (не дай Бог, конечно!) – избавилась наконец-то от своей подлинно ПОЭТИЧЕСКОЙ зависимости.
По каким-то углам ютятся ещё производители натурального продукта, помнящие ещё рецепты ПОДЛИННОСТИ. Но останется ли кто-нибудь завтра – неизвестно. А это очень важно для ЗАВИСИМЫХ людей, вроде меня.
И вот это уже – настоящая трагедия!
И – настоящий подвиг Бродского!

Если поэзия действительно умрёт, Бродский останется жить в веках, но не как поэт, конечно, а как герой, избавивший свою бывшую родину от страшного заблуждения. Останется жить, несмотря на все свои смерти.

Но если поэзия каким-то чудом выживет, то он останется в ней несколькими неплохими стихами, и умрёт, как ВЕЛИКИЙ ПОЭТ СОВРЕМЕННОСТИ, нобелевский медальер и гений. Поскольку выживание поэзии будет сопровождаться необратимыми явлениями. Пренебрежением к рекламе и комментариям, например. Отбрасыванием оболочечных слоёв. Уходом ФАМИЛИИ в архивную пыль, а МНЕНИЯ ОТТУДА – в область суетных категорий. Да, наконец, развитием вкуса и слуха.
И это будет его окончательной смертью.


11

Дальше – можно не читать. Дальше просто надо будет сказать, что умер однажды человек, носивший его фамилию. Умер со всеми своими страстями и болезнями, которые так и остались никому неизвестными. Они тоже умерли – он побоялся дать им жизнь после своей смерти. И его жалко, как жалко всякого умершего. Но ещё его жалко, как поэта, так и не понявшего что такое бессмертие.
Дальше можно не читать, потому что дальше будет выть наркоман, которому не жалко героя, истреблявшего по России его единственный наркотик. И который с болью будет глядеть теперь туда, где похоронили пожилого ленинградского еврея, ставшего американским русскоязычным литератором, и похоронили вместе с ним ещё одну возможность вырваться на свободу странным российским словам.

…ещё одна смерть, ещё одна остановка и бесконечные повторы: «...на Васильевский Остров я приду умирать... ни страны, ни погоста... ни страны...»

Он публично объяснил, что пишет понарошку, и хотя всякому посвящённому ясно, что это – только слова, он окончательно утвердил это после того, как доказал смертью своею принцип творчества, как привычку. А мне, ведь, не надо уже заменителей, я ведь попробовал уже крови других, НАСТОЯЩИХ, какой мне интерес в изящности пристрастия?

Умер Бродский – великий версификатор и американец по призванию. Его можно назвать по фамилии – его не было многократно. Умер азартный игрок, однажды затеявший ещё небезопасную в те времена перетасовку в «царя и поэта» с дурой-КПСС и с блеском выигравший, надо сказать, этот блиц-дебют, потеряв только пару месяцев на высылку в деревню, что, вобщем-то весело ныне вспоминать тому, кто ездил студентом на строительство дороги Ачинск-Абалаково, а в девяностых угодил под реформы.
А он всё-таки умер – и спорить стало не с кем, хотя, может быть, только он и мог ещё снять с предпоследней эмиграции российской малопристойную эту навеску – «колбасная».
Победила пошлость.
А теперь – и некому...

Последняя эмиграция российская приучила Европу называть проституток «катьками», а по Америке пустила привычку ко взяткам в пятьдесят баксов.

Нынешний массовый отъезд из нашей с вами России эмиграцией уже никто не зовёт. Это уже – гибель этноса.

...Душа его остроклювым и сутулым, оранжево-пепельным арлекином отныне вечно будет сбегать по червлёному мрамору ложно-венецианских лестниц, а может быть брести без отдыха по сумеречным площадям выдуманной Англии – не знаю! Она оказалась там, где никакого дела у неё не было.
До самой этой смерти своей он мстил своей стране и пинал труп КГБ, идею тайной полиции, присущей тому месту, в котором жить уже не собирался, и рукой величайшего мастера писал по-русски орнаменты и вязь неподвижных своих стихов на бесконечной стене Лабиринта – знатоки теперь выискивают там имя Аллаха, вплетённое в символы ночи и дня, и, находя, настоятельно рекомендуют его в национальные гении. Он не был поэтом – он был игроком и мечтателем, он первым использовал пушку для полёта в Антимир, а главное – он был правдив, как тот Мюнхгаузен, что стал у нас пророком, – в его узорах нет ничьих имён, там есть только радость и скука. Радость выигравшего, и скука очутившегося там, где он мечтал очутиться.

Красавице платье задрав, видишь то, что искал, а не новые дивные дивы…

Огромный дар и мизерная душа, соединившись, превратились в бесконечную игрушку, в компьютер с бабочками. Будь он поэтом, он совершил бы очевидную глупость – пришёл бы на Васильевский Остров, умер бы в контексте. Но он был дельцом, он так и не понял прелести тайны, и узор оборвался смешной загогулиной – зеро, выигрыш у крупье. Бытие первично, граждане!
Скучно. Обыкновенно. Но – благодетельно.

«Блажен, кто мир сей посетил…» – мы кое-что поняли, пережив ЭТУ СМУТУ, мы, провинциалы. Но те, кто мог бы внести в летопись то, что можно было понять, пересидели плохие времена в Вермонте и Оклахоме, перегуляли их в Венеции и в Берлине, совершив худший вид предательства – предательство Ясности и Смысла...
Понятое, но непроизнесённое, забудется! – вот тебе и крайняя надобность культуры, как знаковой системы и привычки к летописанию!
Да, но каждая смерть – это ещё и рождение. Предательством своим они, возможно, спасли наших детей. Возможно они, наши дети, поняли ничтожество слова перед бытиём, поняли, что нужен технический словарь, не имеющий совести, а располагающий надёжным модификатором бесконечности для совмещения с внешним окружением, поняли, что история должна сидеть в печёнках, а не бродить гремящим эхом в великом лабиринте культуры – в самый нужный момент наступит тишина, разбирайтесь сами!

Дай бог им всем здоровья, умершим в стране мёртвых! Мы прикоснёмся губами к руке великого – и вздрогнем, так холодна и уже податлива она. Дай Бог нам всем после этого глазами нормальных людей взглянуть на мир и, читая святого Мандельштама, вспоминать безмятежного Бродского, беря в руки Пастернака, иметь всё-таки в виду всю эту сволочь и бестолочь, которая треплет общее и единственное тело нашего языка по задворкам иных миров, и которая есть – просто люди, что хотят совершенно знакомо жрать и спать, а то, что пишут и бормочут они – ведь это лишь средство для выживания, только способ подловчить пару сотен лишних баксов!
Да, на продаже икон, на торговле языком и, возможно, душою! Но, не убийством же! А работать они никогда не умели. Так же, как и мы, впрочем.


Автор:petrovich
Опубликовано:20.12.2011 19:59
Создано:2011
Просмотров:10353
Рейтинг:320     Посмотреть
Комментариев:9
Добавили в Избранное:8     Посмотреть

Ваши комментарии

 21.12.2011 17:14   Rosa  
Номинирую.
С наслаждением
 21.12.2011 17:37   petrovich  Вах!!! (так мы, армяне, выражаем крайнюю степень восторга и изумления)
Спасибище! Я, тут, зарылся маненько, оторвался от виртуальной почвы! Звыняйтэ, мамо! И не осуждайте старого заср... (пардон!) любителя поэзии, я хотел сказать...

 03.01.2012 14:01   Beregov  
Хороший текст, Петрович, но длинный слишком. И знаете, этой своей длиннотностью он как бы вытягивается в линию, становится монотонным перечислением бродских перечислений. Читал не с трудом, а с затруднениями, и не могу сказать, что вынес из Вашего текста что-то очень главное, просто вынес текст.
И вот ещё. Мне показалось, что кроме рассуждений о конце поэзии, русской или бродской - я не понял, Вы ещё утверждаете о конце русского этноса и о предательстве русской эмиграции и ещё о чём-то Вы утверждаете. Не из стремления противоречить, а из глубокой внутренней убеждённости я не соглашусь с Вами. Русскость неистребима и неперевариваема, со всей своей тысячелетней необъятностью и неотёсанностью она всё-таки любопытна, восторженна и драчлива. Поживёт ещё, не о чем печалиться. Да и русская эмиграция - явление неоднородное. Или неоднозначное?
А стихи, согласен с Вами, есть хорошие у Бродского.
 03.01.2012 22:48   petrovich  Большое спасибо! Текст мой с явными недостатками, безусловно. Собственно, помещен он сюда для выяснения, как отдельных, так и общих его недостатков и достоинств.
Было бы интересно развить Вашу мысль о НЕПЕРЕВАРИВАЕМОСТИ и неистребимости русскости.
Конец этноса? Да, по многим признакам я считаю возможным говорить на эту тему. Если ошибаюсь - буду счастлив вместе со всеми тут. Опять же, если оформить спор в серьёзную форму, это будет интересно не только нам с Вами, мне кажется.
Ещё раз спасибо.
 04.01.2012 08:23   Beregov  Петрович, я только сегодня заглянул в шорт и прочитал полемику вокруг Вашего произведения. Если бы смог прочитать раньше, мой отзыв был бы другим, гораздо более комплиментарным. По существу Вами сказанного, а я уяснил только, что Бродский - не поэт, я совершенно с Вами согласен на эмоциональном уровне. Он инженер. Простой советский инженер (условно, конечно, говоря). По поводу формы(или формата) Вашего текста хорошо Антц сказал, текст в этом жанре(публицистическом) должен быть более сконцентрированным. Наверное. Я искренне рад, что Вы возглавили шорт с этим произведением. Оно очень яркое и значимое, безусловно.
По поводу Вашего предложения поспорить о русскости на серьёзном уровне. Споры - не мой конёк. То есть, я не люблю спорить ни в какой форме. Ни в серьёзной, ни в несерьёзной. Историю полемики по этому вопросу я знаю достаточно хорошо для того, чтобы сказать - я не славянофил и не западник, не либерал, не консерватор, не глобалист, не антиглобалист. Просто я вижу, что мы(русские или россияне) переживаем период растерянности, как нация, но я вижу также горячее стремление эту растерянность преодолеть, и это мне кажется убедительным аргументом в пользу нашей жизнеспособности.
С глубоким уважением.
 04.01.2012 14:01   petrovich  Спор - это к слову. Не спор, конечно. Мысли по этому поводу... Другие мысли по этому поводу мне были бы интересны. Да и не только мне. Как раз период растерянности подразумевает то, что определить можно было бы, как СОБРАТЬСЯ С МЫСЛЯМИ.
Спасибо большое!

 13.01.2012 16:19   Max  
Начал читать - интересно, и язык хороший. За один раз не одолел. Есть о чем подумать и с чем не согласиться. Ваши прозаические тексты (имхо) гораздо сильнее рифмованных. Буду читать дальше. М.
 13.01.2012 21:58   petrovich  Очень приятный для меня отзыв! Благодарю! С большим интересом прочёл бы что-то, что опровергает или оспаривает мои мысли. С очень большим!
 17.01.2012 04:03   Max  Прочитал полемику по поводу этой статьи в шорте. К сожалению, там сказано многое, что я и сам намеревался сказать. Но не все. Много букв меня совершенно не напрягли, ничего лишнего или невнятного в статье не увидел. Авторские идеи ясны, хотя кое-где спорны, местами притянуты за уши и вторичны. Например о строкоблудии и искуственности позднего, особенно пост-премиального Бродского я несколько лет назад прочел у Соловьева, а после еще у кого-то, не помню. То же о высосанной из пальца привязке отечественной истории к поэзии.

Явный перебор с лауд-фаттерами, арт-директорами и секьюрити-тамблерами. Мимоходом царапают инверсии вроде "по нашему разумению провинциальному", "истории российской" и т.п., равно как обозначение себя автором то в единственном, то во множественном числе. Это, имхо, придает тексту мелкий, вертлявый сарказм, напомнивший мне одну басню Крылова. Может быть, я здесь не прав, но автор как-то неровно дышит в сторону успешных литераторов-эмигрантов. Помимо героя статьи досталось и Набокову, и моим любимейшим Довлатову и Бунину. Правда пинок Довлатову вышел поувесистей, а Бунину - так, слегка...

У каждого свой fix. Я, например - с одной оговоркой - согласен с вашим образованным знакомым относительно Довлатова. И не я один. Слышал, например, что славистам в Японии преподают русский язык на примере его текстов. Кстати о лекциях. Совершенно непонятна агрессивная позиция автора по поводу преподавательской деятельности Бродского. Известно, что исключительно писательством могут прокормится считанные производители массового чтива. Остальные вынуждены работать. Как бывший лектор скажу вам, Петрович, что преподавание в университете дело непростое. Чтобы лекции звучали интересно, к ним надо долго и тщательно готовиться. А у Бродского, я уверен, они звучали интересно. Согласен, что теория стихосложения предмет сомнительный. Однако, если бы мне случилось быть славистом где-нибудь в Принстоне, то я предпочел бы слушать лекции Бродского, нежели кого-либо другого. Вот таки возникли мысли.
 17.01.2012 16:46   natasha  Макс, хорошая (имхо) очень разборка Бродского Солженицыным (99 год), смотри ссылочку к моей «Иосиф, твои стихи…», ежели интересно. И скажи хоть чо-нить о моём шаржике. Ну, фигня, например. Моему приятелю (он очень любит и знает Бродского) так даже приглянулся. Я в сомнениях. Петрович пренебрег, ага. (
 18.01.2012 18:19   petrovich  Спасибо! С интересом прочёл. Вещица моя вполне любительская, не предназначенная для широкого публикования - я дилетант, и вполне осознаю это. Интерес мой в возражениях, в аргументах против. По идее, конечно, надо приводить в порядок собственные, опубликованные к тому же, тексты. Поэтому польза от всего критического, сказанного тут, - несомненная. Отечественная история, на мой взгляд, жесточайшим образом привязана к вдохновенным текстам - но это, безусловно, надо доказывать. Мне, полагаю, это не под силу. Примем, как моё частное мнение. Довлатова тоже было бы неплохо рассмотреть повнимательнее, и тоже - аргументировано. Хотя, согласен, - дело вкуса. Но говорить о том, что лучше Довлатова никто не писал по-русски, всё-таки опасно, мне кажется.
Преподавание русского стиха иностранцам - я, ведь, не против. Я только убеждён, что поэт (настоящий) не сумеет его преподать, не перестав быть поэтом. Теорию любви преподают евнухи - на мой, разумеется взгляд.
Спасибо за диалог! Мне интересно было, во всяком случае. И будет интересно продолжение, если будет.
 19.01.2012 03:12   Max  По-моему, гораздо легче опровергнуть идею о привязке отечественной истории к вдохновенным текстам, чем ее доказать. Кот привел в шорте серьезные, если не убийственные для этой идеи аргументы. Кажется, вы, Андрей, ему не ответили, а может, я ваш ответ пропустил. Добавлю к его аргументам еще один. История, к счастью, делается не только заговорщиками и бомбистами, вдохновленными - допустим - чьей-то вольнолюбивой лирикой. Известно, что она также делается учеными, изобретателями, первопроходцами, путешественниками, политиками, дипломатами и т.п. То есть, людьми в особо прочных связях с лирикой не замеченными. Думается, что это справедливо для Российской истории, так же как для любой другой. О Довлатове. Разумеется, были стилисты не слабее его. А может и посильнее, хоть тот же Бунин. Но (и это большое но) Довлатов к тому же великолепный рассказчик. Он всегда, не отвлекаясь, думает о читатателе. Он держит. А Бунин иногда упивается собственным текстом и теряет читателя. Меня, например. Так и не смог из-за этого перечитать "Жизнь Арсентьева", хотя брался трижды. Довлатов соединил в себе эти вот два достоинства, которые у многих авторов наличествуют порознь. Согласны?
 19.01.2012 20:59   petrovich  Довлатов требует отдельного, и обратно же - аргументированного разговора. Пока не готов. История и лирика - тоже весьма аппетитная для спора тема. Думаю, что мне надо подготовиться.

 12.02.2012 05:49   Starik  
Гениальность и возвышенность - не одно и то же. Но, как правило, сочетаются в творчестве. Однако в период, предшествующий деградации общества, гений, уловивший эту тенденцию, должен либо писать предостережения типа антиутопий (Стругацкие), либо приветствовать деградацию, как успокоение безнадёжностью, как "ужасный конец вместо ужаса без конца".
Такой подход возможен, если рассматривать смерть этноса, как что-то естественное, не прерывающее мирового прогрессаЮ, а даже способствующее ему. Соответственно и самые нелепые выпады Бродского против Родины не выглядят антиэстетично. Разумеется, сам Бродский так не мыслил, у него это было на интуитивном уровне. Так появился этот сплав гениальности и приземлённости. Тем не менее, некая, весьма обобщённая возвышенность есть во всех лучших стихах Бродского, в т.ч. позднего.
Мало таких стихов? А у кого больше?
Например, мне очень нравятся Л.Мартынов и Е.Винокуров. Но хороших стихов у Бродского больше, хотя его мораль и гражданская позиция для меня неприемлемы. Да и перечисления в его стихах я обычно пропускаю. Затянувшаяся "шутка гения" уже не смешит. Вообще, я не всегда понимаю, когда он халтурит, а когда просто борется с материалом. Хотя до эмиграции вроде не было смысла халтурить - всё равно не печатали.
 12.02.2012 10:38   petrovich  Бродский умён, таково моё впечатление. Очень умён и высокомерен. Ему как раз могло льстить, то что его здесь не печатали. Но судьба его поймала в ловушку - он уехал туда, где не было возможности презирать ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ. Там он служил. Это, мне кажется наложило дополнительный отпечаток на его поэзию.
Его поэтический гений несомненен. Пять Винокуровых и Мартыновых не перевесят в моём понимании. Но Цветаева говорила о равенстве души и дара. Он так и не сумел взглянуть на мир доброжелательно.

Спасибо!
 13.02.2012 04:55   Starik  Ум Бродского - чисто гуманитарный, описательно-метафорический. Рассуждать самостоятельно он не в состоянии, точнее, эти рассуждения носят чисто декоративный, оправдательный, а не руководящий характер. Т.е. он руководствуется только чувствами и примерами для подражания. Он выбрал в качестве референтной асоциальную среду советского общества периода расцвета, т.к. нутром уловил, что находится в точке перегиба. Т.е., хотя формально общество развивалось всё быстрее, но уже наметились тенденции, которые в итоге уничтожили СССР и социализм в нём. Суть - в резком замедлении скорости роста экономики из-за стихийной децентрализации руководства и исчерпании людских резервов села. Но Бродский сути не видел, он видел только людей, которых, естественно, презирал за двоемыслие, т.к. без всякой статистики ощутил их обречённость. Гораздо умнее его, казалось бы, Пастернак, но на самом деле - не далеко ушёл, просто образованнее. Возможно все мы переоцениваем рассчётливость Бродского, т.к. его поведение проще всего объяснить именно постоянным страхом перед аналитическим мышлением и научным знанием, которых у него явно не было. Его Нобелевская лекция - блестящий образец профанации.
Такой же профанацией отдаёт и Ваша идея об особой роли поэзии в России. Это уж слишком возвышенно для правды. Или придётся признать особую роль поэзии в исламском терроризме.
Кстати и идея о равенстве души и дара - это не столько мысль, сколько желание.
Напоминает утверждения сэнсеев восточных единоборств, что только очистив душу можно стать чемпионом мира. Совершенно очевидно, что это всего лишь педагогический приём, облегчающий управляемость в спортивном учреждении. Но есть и другие приёмы.
Так что вполне возможен и аморальный гений.
Другое дело, что его творения не будут иметь успеха, если он не выразит в них какой-то максимально общей тенденциии своего времени. Аморальный тип может первым уловить тенденцию к распаду и деградации. Что и зафиксировал Бродский.
 13.02.2012 19:51   petrovich  Идея особой роли поэзии в России требует отдельного и очень серьёзного анализа, мне кажется. Я пытаюсь сейчас думать на эту тему. Если додумаю до чего-то - попробую написать. Но тут, как говорится, выше головы не прыгнешь. Хватит ли у меня силёнок - неведомо. Получится - выложу и с вниманием прочту всё, что по этому поводу мне скажут.
Исламский терроризм и поэзия? Интересно. И возможно... Но я плохо знаю тему.
О равенстве души и дара. Тут, скорее всего, речь идёт не о морали и нравственности, а именно о равенстве масштабов. Маяковский, любитель трупов и расстрелов всякой белой слякоти, был равен в даре своём и в душе. Бродский же, на мой взгляд, обладая явным поэтическим даром, душою был мелок - трактирщик, деляга.

 13.02.2012 05:02   Starik  
Забыл главное - читать было очень интересно!
 13.02.2012 19:44   petrovich  Спасибо!

 08.04.2012 01:34   Starik  
Исламский терроризм и поэзия связаны просто тем, что Коран написан прекрасными стихами (Вспомните примечание Пушкина: "Плохая физика. Но какая замечательная поэзия!"). Но вряд ли это важно для террористов.
А низость Бродского Вы всё же сильно преувеличиваете. Любое принципиально новое слово в поэзии - это одновременно усложнение и демократизация(как и в науке, кстати). А демократизация всегда отдаёт низостью. Такие претензии предъявляли и Пушкину (в "Руслане и Людмиле", дескать, повышенный эротизм, "сабли, и те - нагие!") и тому же Маяковскому (Бунин его просто хамом считал). А Бродскому, к тому же, не повезло - он выражал интересы асоциальной интеллигенции СССР, как наиболее соответствующей духу времени. Вспомните Евтушенко: "Интеллигенция поёт блатные песни".
Сильно преувеличиваете Вы и равнодушие Бродского. В его лучших стихах боли достаточно. Возможно, Вы принимаете за равнодушие то, что эта боль компенсируется остроумием, которое Вы трактуете, как "лёгкое презрение". Но ведь презрение у Бродского зачастую зашкаливает даже против здравого смысла ("Пятая годовщина"). То, что при этом он, как правило, не опускается до откровенного хамства (хотя бывает - "Представление"), говорит о мастерстве и интеллигентности, а не о равнодушии.
Короче - чудес не бывает. Бродский не пошлее Чехова и Блока, хотя и обвинял их в пошлости. Слаб человек, тем более - малообразованный. Но - не в том слаб, в чём он гениальный специалист. Хотя отдельные слабые поделки есть у всех гениев. Это отходы производства. Сам гений обычно понимает, что это отходы, но на его мнение и на отбор очень влияет толпа... Слаб человек!
 18.04.2012 02:24   petrovich  Коран написан прекрасными стихами - верю (сам не читал, но верю). Исламские террористы идут на смерть во имя дурно понятых стихов Корана. Пушкин - великий поэт и великий язычник. Для него ПОЭЗИЯ ВЫШЕ НРАВСТВЕННОСТИ. Как и для исламских террористов - Коран запрещает отнимать жизнь у созданных Аллахом существ. Только при угрозе смерти семье и роду. Но ПОЭЗИЯ настолько хороша, что не до Аллаха тут. Так вот я,Ж собственно хотел сказать, что в России история делалась ПОЭТИЧЕСКИМИ ТЕРРОРИСТАМИ. А Бродский, хвала ему, снизил уровень поэзии до иронии, усталого презрения, то есть до того, что не заставит подскочить на месте.
А ещё я хотел бы выразить (мне это плохо удалось) чрезвычайную зависимость потребителя поэзии российской от СЛОЖНОЙ рекламы. Если не читать Бродского с ЗАВЕДОМЫМ восхищением, - то ОЧЕНЬ СРЕДНИЙ ПОЭТ. На фоне даже питерской школы. Чего уж приплетать московскую великую школу. ОЧЕНЬ СРЕДНИЙ ПОЭТ со своими удачами и средним уровнем неудач - модные тенденции врядли достойны внимания действительно великих поэтов.
Боль Бродского? Не знаю... Надо, конечно, тщательнее прочитать... Но только боль, ежели она есть - не спрятать. Нечему было болеть у него - так я думаю. Болит от жизни, а не от финансово-политических комбинаций.
Впрочем, моё мнение - это только моё мнение.

 23.04.2012 14:43   Bastet  
Андрей,поздравляю!
 23.04.2012 20:52   petrovich  Спасибо, Наташа!

 28.04.2012 23:43   Corvin-45  
Написано хорошо,Петрович! Но слишком длинно...Иногда берёмся осуждать и обсуждать талантливых (действительно)
поэтов. А знаем о них,по сути, лишь
фрагментарно... Я знал И.Бродского лично,а поэтому резко отрицательно отношусь к всевозможным опусам,относящимся к его творчеству...
Так что извините! Тут мы - антиподы от
начала и до конца в том,что Вы изволили написать об И.Бродском...
 01.05.2012 22:20   petrovich  Охотно извиняю! Каждый имеет право на свою, и только на свою точку зрения.
Спасибо за отклик!
Но мне были бы крайне интересны противоположные моему мнения - спор, однако, отличает людей от прочих представителей прямоходящего племени. А почему?
 05.02.2013 09:59   Cherry  ога)

 05.02.2013 00:18   LunnayaZhelch  
"В отличие от Малевича, который ПРОСТО не умел рисовать" - Вот это не верно. к тому времени Малевич "рисовал" уже 20 лет и был зрелым мастером.
 05.02.2013 01:15   LunnayaZhelch  Хотя к современному искусству отношусь подобным образом. С основным посылом согласен - нет наркотика сильнее поэзии.
 05.02.2013 07:30   petrovich  Посмотрите, пожалуйста, рисунки этого "зрелого мастера". Стыдно смотреть, если честно. Рисовальный кружок в далёком селе.

Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться

Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
Поиск по сайту

Ристалище

Произведение Осени 2018

Мастер Осени 2018

Произведение года 2018

Камертон