Вагант

PAVEL-BOYCHEVSKI

Вагант

"Прежде чем посмотреть правде в глаза, загляни в собственную душу..."

Павел Бойчевский



Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования
На главнуюОбратная связьКарта сайта
Сегодня
19 января 2021 г.

Люди могут простить вам добро, которое вы для них сделали, но редко забывают зло, которое они причинили вам

(Уильям Моэм)

Все произведения автора

Все произведения   Избранное - Серебро   Избранное - Золото   Хоккура

Сортировка по рубрикам: 


К списку произведений автора

Проза

из цикла "Разные рассказы"

Новая власть

В армию ушли все, кто ещё оставался в станице, Грушевка опустела.
Егор Громов с друзьями днями пропадал на улице. Им всё было интересно. Бегали смотреть на восточный край повреждённую Варваринскую церковь, разбитые немецкими бомбами, горящие хаты, убитых жителей. С запада теперь доносился почти непрерывный гул артиллерийской канонады: фронт неудержимо, как цунами, накатывался на станицу.
Ребята горячо спорили: остановят наши фашистов под Грушевкой или нет?
– Ни в жисть не остановют, – отрицательно мотал головой в старой драной шапчонке Яшка Коцупеев, презрительно цвиркал слюной себе под ноги. – Деда Епифан, гутарит: у немцев силы – немеряно, особенно танков и самолётов, и они нам не враги. Их народ хлебом-солью кругом встречает, потому и прут от самой границы без остановки. Пол-России уже заняли и Грушевку возьмут, дайте срок. Что наши казаки на горе со своими сабельками против их танков железных сделают?
– У наших, гляди, и пушки есть, – возразил Мишка Шабельский. – Я сам видал, когда на гору бегал. Скажи, Жорка.
– Есть, да мало, – нехотя подтвердил Громов. – А танков – ни одного… Побьют их фашисты, как пить дать.
– Не-е, робя, танки на гору не зайдут, – авторитетно подал голос старший по возрасту Николай Громов – родной брат Егора, поработавший уже в колхозе на тракторе. – Попробуйте на «натике» на такую крутизну заехать – живо кверху гусеницами вниз посунетесь. А танк – он тот же трактор, только с пушкой.
– Резонно, – поддержал его Шабельский.
Со стороны хутора Каменный Брод в это время, приглушённые расстоянием, яростно загрохотали пушки, на всю степь заливисто разлилась отдалённая пулемётная трескотня. Казачата прислушались.
– Никак, бой идёт? – сказал, навострив уши, Егор Громов.
– Немцы наступают, – кивнул Яшка Коцупеев. – Вот бы сбегать, поглядеть!
– Не, хлопцы, я не пойду: маманя заругает, – заранее отказался робкий Мишка Шабельский.
На проулок, где они остановились поболтать, с база выскочил полуодетый Стёпка Маковецкий – их сверстник. Он на ходу натягивал потрёпанное зимнее пальтишко и дожёвывал хлеб, торопливо отрывая зубами большие куски. Следом, кутаясь в серую пуховую материну шаль, стремительно вылетела его сестра Тая, погналась за братом, сердито крича на весь переулок:
– Стёпка, ты куды намылился, от чертей остатки? Мамка наказала: из дому ни ногой! Что тебе в хуторе делать? Там стреляют!
Маковецкий, не обращая внимания на отчаянные крики сестрёнки, поравнялся с ребятами.
– Степан, привет! Ты случаем не в Каменный Брод лыжи навострил? – поздоровавшись, спросил Николай Громов.
– Туда. Там курсанты из Ростова немчуру у Кирбитовой балки колошматят… Я вчора уже был в хуторе, гутарил с ними, – приостановившись и переведя дух, сообщил Стёпка Маковецкий. – Не в службу, а в дружбу: попридержите Тайку, а я побёг. Там зараз самое интересное зачнётся, боюсь проглядеть.
– Ну и мы с тобой, – присоединились к соседу Николай Громов и Яшка Коцупеев. Вскоре они втроём уже поворачивали за угол переулка.
Егор Громов ловко обхватил поперёк туловища спешившую мимо Таю.
– Постой, что-то скажу на вушко…
– Пусти, Жорка, недосуг, – попробовала вырваться девчонка, отбиваясь от него ладонями.
Егор со смехом, крепко прижал её к себе, слегка приподнял от земли.
– Ну постой чуток с нами, погутарим.
Тая, весело взвизгнув, задёргалась в его руках, засучила ногами в воздухе, отчаянно замахала руками у самого лица парня.
– Не балуй, Егор, очумел? Люди со всех дворов смотрют…
– Ага, нужны мы им… смотреть, – засмеялся Громов. – Нашли бесплатную комедию… Зараз немцы в станицу придут, – вот то будет спектакль!
– С чего ты взял, что придут? – вырвавшись, наконец, взглянула на него вопросительно Тая. Смущённо поправила сбившееся под шалью платье.
– Придут, у них сила. Слышишь, как наших под Каменным Бродом порют, – убеждённо сказал Егор.
– Стёпка, дурень, туда попёрся, – осуждающе покачала головой девчонка. – Маманя за молоком к бабуле на тот край ушла, наказала никуда Стёпку не пускать, а он выскользнул, как ужака, я и вспопашиться не успела… Будет мне зараз на орехи.
– Ничего, Тайка, не ной. Хочешь, я сбегаю в хутор, верну назад вашего Стёпку? – предложил Егор.
– Ой, Егорушка, миленький, хорошенький, – сбегай за ради Бога, приведи этого оболтуса назад, – умоляюще сжала девчонка руку Громова, ласково погладила по плечу, по-кошачьи мягко потёрлась щекой о щеку.
– А энто самое… дашь? – лукаво подмигнув, слащаво заулыбался Егор. Потянулся жадными губами к её полным, красным, соблазнительным губам.
– Дурак! – отстранившись, капризно шлёпнула его по плечу девчонка. Залилась стыдливой краской.
Жорка весело заржал, без смущения глядя нагловатыми, всё понимающими глазами в её затуманенные плохо скрытой симпатией, бесхитростные красивые глаза.
– И ещё раз дурак, Егор! А я думала – ты умнее. – Резко крутнувшись на пятках, Тая повернулась к нему спиной и пошла торопливо к своему двору.
– Хорошая девка, – с сожалением глядя ей вслед, мечтательно протянул Мишка Шабельский. – И почему это, Грома, все красивые девчата к тебе как мухи липнут, а на меня даже не смотрют?
Егор Громов ещё раз усмехнулся и потянул друга на соседнюю, укатанную санями улицу.
– Пошли, Шабла, в Каменный Брод ребят догонять. А про девок я тебе потом расскажу, – чем их приваживаю…
– Ну и чем? – не отставал Мишка.
– Чем-чем… а то сам не знаешь. Маленький, что ли? – лукаво, с весёлой хитринкой в глазах, сказал Егор. – Своим большим, большим…
Мишка всё понял и ехидно хихикнул, подыгрывая другу. Ожидая услышать привычную в пацанячьем кругу скабрезность…
– …авторитетом! – сделав серьёзный вид, закончил фразу Громов. Укоризненно взглянул на друга. – Во, японский городовой, а ты что подумал?..
Своих приятелей догнали только в хуторе Камышеваха в полутора километрах от Грушевки. Те, сидя на лавочке у крайнего двора, перекуривали, шумно гомонили, переругивались. Грохот боя отсюда был ещё слышнее, можно было даже различить одиночные и пачками выстрелы наших трёхлинеек и зловещую трескотню немецких «шмайсеров». Старый дед-казак с седой, как снег у него под ногами, бородой вышел из хаты на баз, посмотрел слезящимися глазами на неугомонную детвору у плетня, прислушался к выстрелам и разрывам на западе, тяжело вздохнул, сказал, непонятно к кому обращаясь: «Хвашисты, мать их…», – и пошёл к уборной.
– Николай, ну что тут? – спросил у старшего брата Егор, подходя к лавочке вместе с Мишкой Шабельским.
– Ещё ничего не видать, но громыхает уже сильнее, – ответил тот.
Мимо них в сторону Каменного Брода проехала по дороге группа всадников в казачьей зимней форме. Егор узнал бывшего колхозного бригадира Трофима Дубикова, своего дальнего родственника, – дядьку Илью Астапова, Кондрата Берёзкина. Астапов, увидев племянников, привстал на ходу на стременах, махнул плетью назад, в сторону станицы.
– А ну гэть отсюда, пострелята! Живо шуруйте в Грушевку да полезайте под пол с мамкой и сестрёнками… И вы все тоже, – обратился он к остальным ребятам. – Немцы зараз здесь будут, а вы гуляете.
Разъезд на рысях ускакал на запад, в сторону Каменного Брода, где разгоралась не шуточная перестрелка. Егор Громов махнул своим рукой:
– Пацаны, айда скорее на гору, оттуда виднее.
Крикливой растрёпанной компанией двинулись наискось в степь по заснеженному целинному бездорожью. Долго взбирались на холмистую возвышенность, местами проваливаясь глубоко в снег, продираясь сквозь густые высокие бурьяны и колючий кустарник. Вскарабкавшись на самую верхушку пологого мелового гребня, ребята перевели дух, огляделись.
Вид отсюда открывался великолепный: огромный массив заречной, занесённой снегами, плоской степной низины за хуторами Камышеваха и Каменный Брод раскинулся как на ладони. Вся степь далеко на северо-западе была усеяна мелкими, бегущими по снегу группами людей, похожих издали на муравьёв. Впереди них, дымя выхлопными газами, медленно ползли небольшие, квадратные – с виду, не больше спичечных коробков, немецкие танки. Они то и дело приостанавливались и палили в сторону хуторов. Южнее, вдоль берега реки Несветай и дальше в поле, протянулась изломанная линия красноармейских окопов, – как объяснил Стёпка Маковецкий: там держали оборону курсанты Ростовского артиллерийского училища – будущие офицеры.
– Видно-то как всё, пацаны… как в кино, – радостно протянул Мишка Шабельский, рассматривая развернувшуюся перед их глазами грандиозную панораму.
Неожиданно над его головой что-то зловеще просвистело, с силой вонзилось в землю, подняв фонтанчик снега. Шабельский в страхе отшатнулся и присел.
– Егор, гляди, пуля!
Казачата тут же попадали в снег, вжали головы в плечи. Над ними рассерженными шмелями пролетело ещё несколько шальных пуль.
– Ребята, ну его, с войнушкой энтой, побегли домой, – заныл струхнувший не на шутку Мишка Шабельский.
Забеспокоились и остальные. Тем более, что танковые снаряды стали перелетать через реку Тузлов и рваться на улицах Каменного Брода. Несколько угодило во дворы хутора Камышеваха. На её окраину стала стремительно откатываться редкая цепь курсантов, оставив позицию у реки Несветай.
– А мы зараз, гляди, и не пройдём обратно у Гуршевку, – не весело объявил Николай Громов, указывая рукой в ту сторону. – Немецкие танки прут на Камышеваху. Усё, хлопцы, – хана!
Мишка Шабельский по собачьи заскулил, затравленно вертя головой во все стороны. Запричитал плаксивым голосом:
– Пропали мы, пацаны! Подавят нас фашисты танками, либо из автоматов побьют. Надо бечь в Красный Колос.
– Правильно, – поддержал его старший из Громовых. – Кто ещё с нами? Давай, мелкими перебежками!
Николай с Шабельским вскочили на ноги и, низко пригибаясь к земле, чуть ли не чертя снег подбородками, торопливо побежали прочь от опасного места, в безжизненные просторы каменнобродской степи. Яшка Коцупеев, минуту поколебавшись, виновато глянул на оставшихся товарищей и опрометью бросился вслед за ушедшими.
– Куда, дурни, немчура вас в степи быстрее постреляет! – попробовал вразумить их вдогонку Егор, но беглецы его не послушали.
К Громову подполз встревоженный Стёпка Маковецкий, ободряюще сказал:
– Правильно, Грома. Нагад у степь переться, приключений на жопу себе шукать! Погнали у хутор, схоронимся там во дворах, переждём энту заваруху.
Казачата так и сделали. Где бегом, где по-пластунски, – преодолели оставшееся расстояние до Каменного Брода, постучались в первый попавшийся дом. Открыл пожилой бородатый казак цыгановатого вида, с серебряной серьгой в ухе. Поправляя сползающий с плеча, наспех накинутый овчинный полушубок, сердито спросил:
– Чего надо, лихоманка вас возьми? В такое время дома не сидится…
– Деда, пусти в хату на время, покуда бой в Камышевахе не закончится, – состроив жалобное выражение на лице, попросил Егор Громов. – Мы до родичей у хутор побегли, мамка с утра послала, да задержались. Вышли обратно итить, а тут стрельба, немцы на танках… Мы со страху – сюда, в Каменный Брод… Дяденька, пусти, не то нас немцы на улице постреляют. Они вот-вот здесь будут.
– Ну что ты будешь робыть… Заходьте, коли такое дело, – посторонился казак, пропуская ребят в хату и захлопывая дверь. – Сами-то грушевские?
– Ага, из станицы, местные, – кивнул головой Егор, проходя вслед за хозяином в коридор. Стёпка Маковецкий, безмолвной тенью, – за ним.
Старик засветил керосиновую лампу, стоявшую на полке, указал ребятам на квадратный неширокий лаз с откинутой крышкой.
– Спускайтесь в погреб. Мы со старухой и внуками со вчерашнего дня там спасаемся. Стреляет немчура, едрит её за ногу…
Ребята, по деревянной лестнице, быстро, как мыши шмыгнули в подпол. Там тоже коптила неяркая керосинка. Старая, дородная казачка, поминутно крестясь, сидела на деревянной кадушке с соленьями. К ней жались две маленькие плаксивые девчонки и мальчик. Девочка постарше, примерно одного возраста с Егором, сидела на плетённой корзине с луком рядом с молодой статной женщиной, видимо, матерью. В руках у той и другой были спицы, они что-то вязали.
Обитатели погреба с удивлением взглянули на незваных пришельцев. Девочка отложила вязание. Егор со Стёпкой смущённо поздоровались, стали как бедные родственники у стены. В подвал спустился хозяин, старый казак с серьгой в ухе, подтолкнул казачат в глубь помещения.
– Сидайте, что стоите? Будьте как дома, да не забывайте, что у гостях.
– Незваный гость хуже татарина, деда! – метнула на ребят осуждающий взгляд девочка с вязанием.
– Они у нас есть не просят, Наташка, – помолчи, – сурово глянул на говорливую внучку старик-хозяин. – Лихое время перебудут и домой отчалят, в Грушевку.
– Что вас сюда принесло в такую-то страсть? – сочувственно спросила старая женщина, прижимая к себе испуганных внучат и поглаживая их по простоволосым головам.
– В Камышеваху к родичам пришли, – тут немцы! – попугаем, заученно повторил Егор Громов.
– Сами чьи? – сворачивая козью ножку, поинтересовался хозяин.
– Я Громов, а он Маковецкий, – за двоих ответил Егор. Вспомнив, добавил: – Тут, в хуторе, раньше родня наша жила, не слыхали? Барбояновы по фамилии.
– Это Леонтия Афанасьевича семейство, что ли? Как не слыхать, очень даже слыхали, – прикуривая закрутку и с наслаждением затягиваясь, сказал старик с серьгой в ухе. – Слава Богу, Леонтия Афанасьевича Барбоянова у нас в Каменнобродском все знали, да. Потому как – уважаемый человек! Токмо помер он давно, царство ему небесное. А сына его, Ивана Леонтьевича, в коллективизацию наши охломоны хуторские из безземельной бедноты – раскулачили, а самого посадили. Время, помню, такое же, как зараз було – зимнее… Так их, Барбояновых-то, по морозу в чём в хате застали, в том и выпроводили на двор – ничего взять не позволили, да… – дед глубоко затянулся, весь окутался сизым, вонючим дымом от сгоревшего самосада, который выращивал на собственном базу. Глухо, как в трубу, забухикал. Прокашлявшись, тяжело закончил:
– А хату ихнюю под правление колхозу определили… Добрый пятистенок, ракушечником снаружи обложенный, под черепичной крышей, как у купцов. Один такой на весь хутор… Он и зараз у церкви стоит, да. Справно жили Барбояновы, ничего не скажешь. У Грушевке таких куркулей не найдёшь… Почитай весь Каменный Брод у них в должниках ходил, – потому и раскулачили…
– Не гневи Бога, Каллистрат, Зоя Прохоровна чем тебе не угодила? – укоризненно кольнула старика осуждающим взглядом хозяйка. – Вечно ласковая, тихая, богомольная… Придёшь к ней с просьбой, никогда не откажет… Так нет – без ничего по миру пустили с детишками! И энто – власть?
– Бабуля, чу! Никак тарабанит кто-то? – со страхом глянула вверх внучка Наташа.
Все сейчас же замолчали, прислушиваясь. На верху в дверь действительно кто-то с силой ухал чем-то тяжёлым. Старуха-хозяйка часто-часто закрестилась, спустив глаза и шепча тихим голосом молитву. Дед Каллистрат округлёнными от страха глазами посмотрел на супругу:
– Никак они, Ангелина, анчихристы…
В дверь заколотили сильнее. Старая казачка перекрестила старика-хозяина, рассудительно посоветовала:
– Что поделаешь… Иди, Каллистрат, открывай, пока дверь с петель не снесли. Храни тебя Господь Бог!
Старик-хозяин, с трудом переставляя непослушные, сделавшиеся как будто деревянными ноги, полез наверх. Через минуту в коридоре что-то загремело, послышался топот сапог и лающая немецкая речь. Шаги, звеня подковками, по-хозяйски протопали по всем комнатам, снова вернулись в коридор. По лестнице, тяжело скрипя перекладинами, кто-то начал спускаться вниз.
Притихшее, онемевшее от ужаса семейство старика Каллистрата и Егор со Стёпкой во все глаза следили за первым, пришедшим на их землю с оружием в руках, фашистом. Никто из них ещё не видел вражеских солдат, несмотря на то, что война шла уже пятый месяц. И вот один из них, поскрипывая амуницией, спускался в погреб. Это был высокий, плечистый человек в широком, грязном, кое-где разорванном маскировочном халате. На шее у него, на ремне болтался необычный короткий автомат без приклада с двумя ручками, который он придерживал правой рукой. На кожаном поясном ремне у него висел брезентовый подсумок с запасными рожками, две гранаты с длинными деревянными ручками, кинжал в ножнах, кобура с пистолетом. Сзади – короткая сапёрная лопатка, фляга, небольшой, металлический контейнер для противогаза, за спиной – вместительный квадратный ранец из красной свиной кожи с притороченной к нему плащ-палаткой и котелком.
Острый, неприятный запах солдатской кожаной амуниции, сапог, чужого табака, мыла и одеколона враз заглушил подвальный сырой дух плесени, солений и слежавшихся, подгнивших овощей. Солдат, с опаской выставив перед собой автомат, обвёл всех настороженным, изучающим взглядом, не обнаружив никакой опасности, немного успокоился, потянул носом воздух. Его явно что-то заинтересовало. Пролаяв громко на своём языке несколько фраз, которые, конечно же, никто не понял, немец подошёл к старику, спустившемуся следом, ткнул его стволом автомата в грудь, что-то спросил, указывая в тёмный угол подвала, где стояли кадушки с соленьями.
– Вас ис дас? – повторил свой вопрос немец.
Дед Каллистрат, догадавшись, что ему нужно, приглашающим жестом открыл крышку одной из бочек:
– Капуста тут у нас, господин фашист. С мочёными яблочками… В вилках и так, покрошенная. Угощайся, лихоманка тебя бери! Проголодался поди, леший?
– Я, я! – весело закивал головой в тяжёлом металлическом шлеме, окрашенном белой краской, немец и запустил в кадушку немытую пятерню. Подцепив целый стог солёной капусты, он жадно затолкал её в пасть, с наслаждением захрустел. Сок ручейками потёк по его небритому, щетинистому подбородку. Солдат цокал от удовольствия языком, причмокивал, слизывал с пальцев стекающий на пол сок.
– Яблочко отведай, вражина! – потчевал немца хитрый «гостеприимный» хозяин, пользуясь тем, что тот не понимает по-русски ни слова. – Хороши у меня на лето в саду яблоки, – белый налив прозываются. Ты таких у себя в проклятой Германии не полопаешь, знаю… У вас, у немчуры, и сортов таких нет.
Дед Каллистрат достал из кадушки большое белое мочёное яблоко, поплевал на него, потёр о рукав тулупа, протянут немцу:
– Угощайся, гость непрошеный… Чтоб оно у тебя поперёк горла встало, паскуда!
– Я, я… Карашо, рус. Зер гут, – закивал головой довольный солдат, взял яблоко, хищно вонзил в него крупные, по-волчьи, острые зубы. Блаженно прикрыл глаза, выражая этим высшую степень восторга.
Егор со Стёпкой и подсевшая к ним девчонка Наташка еле сдерживались, чтобы не прыснуть, слушая речи острого на язык старика.
Сверху, оставшиеся в коридоре немцы, что-то прокричали товарищу. Тот громко пролаял в ответ, догрыз яблоко, бросил огрызок на пол и ткнул стволом автомата в деда Каллистрата, Егора и Стёпку. Указал наверх. Бабка Ангелина испугалась, подумала недоброе… С воем ухватила за руку старика:
– Не пущу, Каллистратушка! Куды он тебя, окаянный?
– Цурюк! – злобно заорал немец, замахнулся на бабку Ангелину автоматом.
Дети в погребе заревели в голос, перепуганной птичьей стайкой прижались к матери. Наташка храбро заслонила бабушку своей грудью. Немец прошипел что-то по-своему, видимо, выругался. Подтолкнул слегка старика к лестнице:
– Шнеля, шнеля, рус! Ду бин арбайтен.
Когда Егор со Стёпкой и дедом Каллистратом поднялись наверх, увидели там ещё несколько вражеских солдат в таких же замызганных маскировочных халатах, со «шмайсерами» в руках. Немцы вывели их на улицу, погнали по заснеженному кривому переулку за хутор. Туда же солдаты сгоняли и других жителей. Они стучали в двери каждого дома, тыкали рукой в грудь хозяина, махали в сторону берега замёрзшей реки Тузловки, за хутор. Если в хате были молодые ребята, выгоняли на мороз и их. Вскоре всё разъяснилось: немцы привели испуганную толпу хуторян на место недавнего боя, усеянное мёртвыми вражескими солдатами. Кое-где чадили вонючими чёрными кострищами подбитые немецкие танки и бронетранспортёры. В окопах, у берега реки Несветай, и дальше – по заснеженному полю до самой Тузловки, а также на окраине хутора, трупы фашистских солдат лежали вперемежку с окоченевшими телами курсантов РАУ.
Немцы знаками дали понять, что всех мёртвых нужно собрать, перенести в хутор, а завтра с утра похоронить. Офицер поманил за собой несколько человек стариков и пошёл с ними на гору, подыскивать место для немецкого кладбища. Красноармейцев велел сбрасывать в обвалившиеся окопы. Вскоре фашисты разбрелись по хутору, греться в хатах и пить шнапс. В поле остались только местные жители.
– Ну что, мужики, за работу, – проговорил, поплевав в ладони, дед Каллистрат.
– А куда мертвяков складывать? – спросил кто-то. – Дюже их много. И свои, и чужие… Где такое помещение найдёшь, чтоб всех уместить?
– Надо пораскинуть мозгами, – сказал Каллистрат, присаживаясь на замёрзший, ледяной труп немецкого унтера с маленькой, пулевой дыркой во лбу. Принялся по своему обыкновению сворачивать козью ножку.
Егор со Стёпкой Маковецким вдвоём устроились на другом покойнике, у которого осколками гранаты была разворочена вся грудь. Глубокая рваная рана была уже слегка припорошена снежком, и ребята смотрели на неё без особого страха, постепенно привыкая к необычному, не виданному раньше зрелищу.
– А что тут долго мараковать, православные, – подал голос сгорбленный худощавый старик с длинными волосами, с редкой козлиной бородкой клинышком, в меховой зимней скуфейке на голове – дьячок хуторского Петропавловского храма. – Занесём убиенных воинов прямо в церковь: помещение там большое, места на всех хватит. Да и примкнуть на всякий случай на ночь можно… А перед тем как хоронить – батюшка зараз всех и отпоёт по обряду.
Остальные хуторяне с ним согласились. Принялись собирать по полю трупы и сносить в одно место на берегу реки Несветай, у Кирбитовой балки. Тела убитых солдат закоченели на ветру и лютом морозе, отяжелели. Одного покойника приходилось тащить вчетвером, а то и вшестером. Потом подъезжали пригнанные из колхозной конюшни сани, мёртвых грузили в них и отвозили к церкви, где другая партия их выгружала и заносила в притвор. Чтобы сэкономить больше места и не класть трупы штабелями один на другой, их прислоняли к стене стоя. Следующих ставили рядом, чуть наклонив назад, чтобы не падали. При этом не разбирались: свой – чужой? Было не досуг. К ночи нужно было собрать всех. Так что в церковь свозили и ставили рядом друг с другом и немцев, и русских, – ещё недавно бывших непримиримыми врагами. И вполне могло случится, что убийца стоял чуть ли не в обнимку со своей жертвой.
– Ничего, все одинаково грешные души и все дети Божьи, – мелко крестил церковный дьячок и мёртвых немецких гренадёр из 60-й механизированной дивизии вермахта, бравшей хутор Каменный Брод, и погибших геройски курсантов Ростовского артиллерийского училища.
Егор Громов со Стёпкой Маковецким упарились, подтаскивая трупы к накатанной санями колее у крутого склона Кирбитовой балки. Тело убитого брали вчетвером: двое за руки, двое за ноги. Волокли по снегу, как мешок, – особенно, если был немец. Предварительно шарили по карманам. И хоть трупы немцев успела уже обшмонать похоронная команда, а курсантов РАУ – трофейная, попадалось кое-что и друзьям. Они нашли несколько – зажигалок, немецкие марки, шоколад в плитках. Одну тут же разделили с парнями из хутора, работавшими с ними на пару, и с жадностью съели. Две плитки припрятали, чтобы угостить в станице домашних. К концу суматошного дня Егору по настоящему улыбнулась удача: в сапоге одного мёртвого, прошитого строчкой пулемётной очереди, немецкого гренадёра он нашёл новенький парабеллум. С опаской оглянувшись по сторонам, завернул его в немецкую, камуфлированную плащ-палатку, быстро сбегал в камыши на берегу реки Несветай, закопал свёрток в глубокий снег. Разбив ногой лёд у самого берега, воткнул в лунку пучок чакана и камыша с коричневыми толстыми султанами – приметил место.
Только глубокой ночью, после двенадцати управились с делом. Приехав с последней партией в хутор, Егор со Стёпкой выгрузили тела погибших и впервые зашли в церковь. В тусклом полумраке им открылась жуткая картина: всё свободное пространство храма было заставлено мёртвыми телами. Они стояли вплотную прижавшись друг к другу: голова к голове, как прихожане во время церковной службы. Кровенели начинающие оттаивать страшные раны на телах, зияли пустые, чёрные – с выбитыми глазами, отверстия на мертвенно-бледных, восковых масках лиц. Казалось, тянулись кверху скрюченные, застывшие в предсмертной агонии, как ветки деревьев в замёрзшем зимнем лесу, руки. В помещении, не смотря на сильный мороз, уже отчётливо ощущалась специфическая трупная вонь, к которой примешивались неприятные запахи прелых человеческих ног, нестиранного мужского белья и приторный, протухший дух скотобойни.
Обезумевший хуторской дьячок в расстёгнутом старом тулупе, проталкиваясь между телами у входа, совал в руку каждому тонкую свечку, пытался зажечь. Свечи выскальзывали из мёртвых, окоченевших пальцев убитых солдат, валились на пол. Вслед за ними падали и покойники. Дьячок страшно, как одержимый, хохотал в мёртвом храме, хлопал в ладоши, приплясывал.
Егор со Стёпкой в ужасе пулей вылетели из церкви. В помещение вошли двое хуторян во главе с дедом Каллистратом, осторожно, под руки, вывели бесноватого дьячка на улицу. В небе, зловещим, бледно-голубым ликом покойника, тускло блестела полная луна. Страшно, – предвещая скорую беду, – даже не брехали, а выли во дворах на луну обезумевшие хуторские собаки. Пьяные, хлебнувшие шнапса и русской самогонки, фрицы играли в хатах на губных гармошках и горланили бравурные германские марши. И многим в этот час стало ясно, что наконец-то пришла на Дон долгожданная новая власть. Большевики-коммунисты разбиты и в панике отступают, но жизнь продолжается… И нужно жить и приспосабливаться к новой жизни.


Опубликовано:04.03.2013 17:54
Создано:28.01.2013
Просмотров:3559
Рейтинг..:70     Посмотреть
Комментариев:4
Добавили в Избранное:0

Ваши комментарии

 04.03.2013 18:52   natasha  
Этот очень хороший рассказ получился. имхо. Больше всего поразило то, как быстро дети приняли этот ужас и правила "игры", что ли. Что-то говорит о том, что они были подготовлены к этому жизнью. Вот это интересно. Так ли? Что скажете?
 04.03.2013 19:21   PAVEL-BOYCHEVSKI  Большое спасибо! Да, Вы совершенно правы. Жизнь у них перед войной была не сладкая. А дети принимают жизнь такой, как она есть. И приспосабливаются быстрее взрослых.

 05.03.2013 01:26   Max  
И мне понравился рассказ. Видна серьезная работа над текстом и знание той реальности. Откуда? Не сам ли автор один из тех детишек?

 05.03.2013 01:33   PAVEL-BOYCHEVSKI  
Спасибо! Нет, я родился в 1957 г. Писал по рассказам отца, матери, бабушки. А вообще-то это отрывок из романа.

 05.03.2013 12:44   NEOTMIRA  
Мощно написано!
 06.03.2013 00:25   PAVEL-BOYCHEVSKI  Благодарю!

Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться

Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
Поиск по сайту
Приветы