Гуру

petrovich

Гуру

Курю - следовательно думаю. Думаю - следовательно существую.

Карапетян



Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования
На главнуюОбратная связьКарта сайта
Сегодня
10 декабря 2019 г.

Много говорить и много сказать — не одно и то же

(Софокл)

Все произведения автора

Все произведения   Избранное - Серебро   Избранное - Золото

Сортировка по рубрикам: 


К списку произведений автора

Проза

из цикла "Линейная фантастика"

Сад

Фантастика – это поэзия в карнавальном костюме прозы

Во фляге, что стояла у сарая, воды не было. Тим почесал пальцем подбородок, пропел: «Па-ра-ра-ам…». Жарко было, чёрт, неохота было до смерти идти домой за кружкой воды. «Ведь хотел же провести питьевую воду по всему саду, ведь хотел! Да лень-матушка впереди нас успела!» – обозлился Тим. Он покачал ещё флягу и свистнул киберу-инструментальщику: бог с ним, расплещет половину – чего-нибудь да принесёт. Подошедший неторопливо кибер выслушал, мигнул рассудительно оранжевым глазом и потопал по тропинке, аккуратно переставляя решётчатые никелированные лапы. Насекомые крутились возле цилиндрического корпуса в медных пуговках и воронёных щитках, солнце било сквозь листву во все дыры, какие только были в саду, и под лапами кибера чиркали и похрустывали мелкие камушки. Сад пропадал в пятнах и солнечных зайчиках, туда же сгинул вскорости кибер, изредка лишь искрились его сочленения сквозь опущенные ветви крыжовника.
Тим присел на ящик, ещё раз, только вполголоса, пропел: «Па-ра-рам-па-пам…» - пить хочется.
Над сараем скандально заверещала птица. Тонко и нежно запел комар – и пропал. Сад давно оцвёл – гуденья пчёл не слышно теперь. Сейчас зудят, повиснув, мухи, да ноют узкие краснопёрые жуки и суетливые, мелкие осы. А пчёлы пропали куда-то. «Вообще-то сейчас, - мыслит Тим лениво и безотносительно, - акации цветут по краю, мда-с…»
Так он и не нашёл места, где жили пчёлы, хотя и пытался найти. Просто, ради любопытства, из голого, честно говоря, упрямства, - искал и не нашёл. А ведь сад до последнего кустика сам посадил, вдоль и поперёк его знает, казалось бы… А, вот выходит – не знает вовсе. Так что ли?
Мелькнув, села на ствол яблони синица, побежала вверх по коре, а в ветвях закопошилась другая и вдруг пропиликала свою торопливую мелодию. Ствол яблони выгнут, ветви распущены – насмешливое дерево, эвон – отмахивается листиками… Вторая синица побежала вслед за первой и тоже – жёлто-голубая, в чёрной купальной шапочке. Мельтешит листва, солнце бьёт вспышками, и жарко. Птиц уже не видно, повторилась только песенка, да и пропала в свистах и чириканье… А вот – слышь! – быстро-быстро протикали ходики и раз – зажужжала и щёлкнула пружинка – тоже ведь птица, гляди! Мудрёная какая птаха, надо ж!
Вот так, вот так… Па-ра-рам… Осталось Тиму только сухие листья сжечь, да прорыхлить кое-где, вот и вся работа на сегодня. Сощурился он на листву, улыбнулся и почесал подбородок. Сегодня утром, только проснулся, – как вдруг и решил: всё! Хватит! Он, Тим, летит на Землю. Он просто-напросто лезет в свою ракету - и летит обратно на Землю. И – всё! И – полный порядок!
Тим сморщился и дёрнул шеей. Что-то шевельнулось у него за воротом. Хлопнул себя по загривку: фу, дьявол! – ветка, и на ней два выпуклых листика в пыли. Сад зашумел, придвинулся к нему.
«Смеётся. – Убеждённо подумал Тим. – Издевается».
Но Тим не злился – он ведь уезжал, это было абсолютно ясно, и поэтому он не злился.
Облегчение, во-первых, - вот что было у него в душе, а, во-вторых, - некоторая расстроенность в мыслях и поступках, некоторая растерянность даже. Он ничего не сказал ещё вслух, - ну, и с другой стороны, а чего он, собственно, должен что-то ещё говорить: захотел – и улетел! Сам себе хозяин.
«Моё дело! – подумал он. – Сколько можно?»
Ветка, которую он поймал за шиворотом, качалась теперь сбоку и вопросительно посматривала на него, два листа дрожали лодочками и останавливались, и начинали вновь покачиваться.
«Сугубо моё дело!» – ещё раз повторил он про себя.
На тропинке показался, наконец, инструментальщик, искрились его лапы сквозь траву и кустарник, и моталась кружка в носовом манипуляторе, щедро расплёскивая воду.
- Горе ты моё! – высказал ему Тим свои чувства, а кибер дал два зуммера и, дёрнувшись, вытянул манипулятор – пей на здоровье, дорогой! Тим поднял брови, вздохнул умудрённо – ну, что ты с ним сделаешь! – и принял кружку. Много пить вредно, и рубашка взмокнет, - так что всё к лучшему, будь здоров, механизм! И выплеснул себе в рот то, что болталось в эмалированной облупленной посудине.
Копилось у Тима в душе весь день, с самого утра копилось невнятное огорчение, так что приходилось ему иной раз выдыхать, освобождаясь от него, - но помогало слабо. Жалко было бросать всё, сад уж больно хорош вымахал! А бросать надо – иначе на веки вечные застрянешь тут, говорить разучишься! Нельзя же, понимаешь, всю жизнь за одним садом глядеть, ну, – в самом деле! Тем более что сад да-авным давно не нуждается в этом: программа отлажена, киберы дело знают, всё аккуратненько, всё – в равновесии. Ну, чего мне здесь сидеть? «Нечего! – вслух сказал он. И повторил: - Абсолютно нечего!»
Над неподвижным инструментальщиком суетились осы и мухи – мелочь всякая. «Прямо, как мёдом намазан!» – думалось Тиму по жаре и лени. Ещё одно довольно таки странное обстоятельство, загадка, можно сказать, природы, не поддающаяся объяснению. Ну, чего вся эта шелупонь мизерная толчётся над киберами? Хотя, конечно, могут быть какие-то волны электромагнитные там… высокочастотные всякие, скажем, излучения… малых, предположим, амплитуд… Впрочем, – чепуха! Наверняка, нагреваются на солнце машины, а те и лезут на тепло… Да: наверное…
Тим отмахнулся от давешней ветки, которая уж вовсе подлезла целоваться, - ветка шарахнулась, и сухонький серый кузнечик прошуршал в воздухе. И вновь заверещали, запиликали птицы, кубарем покатилось за воздушной волной солнечное и лиственное месиво, и вновь забрался под рубаху, под мышки тёплый воздух.
А кузнечик – вот он, сидит на брючине, кривых очертаний тень качается, и то накроет его, то отскочит, и кузнечик поползает, пошевелит лапками, озарённый и прозрачный, и тускло заблестят его выпученные слепые глаза. «Вот, механика, мама родная! – думалось Тиму. – прозрачные, прям, коленки! Вот это – механика! Вот это я уважаю – какое чудо, а!» Тим покачал головой: «Ай-я-я-й… А этот остолоп латунный? Это же – глядеть невозможно, какой остолоп! Дурной, прост-таки, тон какой-то, ей-богу! Так бы вот научиться собирать, ёлки-палки! Тоже мне – создание ума человеческого!»
- Паш-шёл! – махнул Тим на кузнечика, и тот фыркнул, отлетел, и Тим разглядел, как в кружеве лежалых гнилых листьев семенит часовым механизмом паук-сенокосец, и ещё раз покачал головой: «Механика!..»
Наконец он собрался духом и встал – хорошо было сидеть в тени, рассиделся, понимаешь, разнежился!.. Кружку вложил обратно в манипулятор инструментальщику и вздохнул:
- Пойду, пожалуй… - и добавил, подумавши, - А ты шагай, милейший, на место поставь кружечку! А потом притащи-ка на кострище маленький топор, понял? Сам потюкаю, скорее всего, а то с вами, друзья, вообще, того…
Кибер оживился, мигнул удовлетворённо, поворотился и почесал с кружкой по тропе, заискрился сквозь листву своими многосложными конструкциями. А Тим поглядел ему вслед и пошёл в обратную сторону вдоль стены сарая, где было душно и тесно, и круглые кусты крыжовника прижимались к двум сонным сараюшным окошкам. За сараем шелестели яблони, а в прорехе тёмной их листвы, вдалеке, в пустынной знойности воздуха мелко и многочисленно шевелились гигантские клёны. Они смотрели поверх сада, поверх яблонь, видели пустыню, им в лица выдыхала она свой жар, - они смотрели вдаль.
Угол одного окошка был небрежно заклеен паутиной, и в самой тени и пыли на мускулистых ногах притих бархатный крестовик – это успел заметить Тим, проходя. И, как обычно, самый нахальный и растопорщенный куст цапнул его за рубаху, а Тим привычно ругнулся:
- А-а, сатана!..
И опять в яблонях заворочался ветер, зашушукалась листва, хихикнули и сместились сияющие мухи перед лицом, а куст махнул на него веткой и нагло прижмурился.
Освобождение! Туман в голове и всякие глупости! Господи, да неужто он, Тим, просто так, гуляя, будет выходить однажды из вымытого зеркального здания, где ни пылинки, ни паучка, ни крючочка, - только металл, пластик и удобная мебель, а потом будет просто так ходить по ровным улицам с цветастыми домами, да в новых, серых ботинках, только что купленных и дивно пахнущих кожей!
«К чёрту! – думал Тим. – Именно, к чёрту! Сколько можно?.. Я хочу к людям! Ну, в самом деле!..»
Заметались перед глазами, и пропали махонькие золотоглазые насекомые.
«Надо же – глаза одни, да крылья! В чём только душа жива?»
Но загадка оставалась. Откуда они здесь, черти окаянные, - скажите мне? Он привёз только семена. Только. Контейнеры с барахлом и киберами, сброшенные с орбиты, были по условию, первоначально и непорочно стерильны. Планета располагала только пустынями и какой-то совсем уж никчёмной и ядовитой живностью – скорпионами какими-то, тьфу! Технология-то вся была приспособлена к полнейшему отсутствию чего-либо опыляющего и попискивающего! Откуда же всё это? – возникает законный вопрос. Мухи эти все, пауки эти, пчёлы, к примеру? И – птицы, заметьте себе! Совершенно уж неясно. Вон – одна, завозилась, сломала сухой сучок на земле и побежала под куст. И не разглядел, что там за птица была, – как пропала.
«Но… - перебил он сам себя, - вернёмся к нашим барашкам. Я ведь лечу на Землю, к людям. Так, по моему? Оставим же загадки иным каким-нибудь отгадчикам. Автоматам и киберам управиться здесь – абсолютно плёвое дело, всё будет расти и цвести согласно программе, энергией обеспечат и без меня – так ведь? И всё, стало быть, чудненько будет…»
Сад слабо шевелился под ветром, поблёскивал летучей тенью. Было знойно, деревья стояли плотно, неразделимо, только кое-где вопросительно гнулся толстый сук или кусочек ствола неподвижно глядел скорбною корой сквозь тесно сомкнутые листья. Яблони пропадали друг за другом, и пропасть горячего сизого воздуха отделяла от них высоко и пустынно стоящие клёны.
«А делаем всё очень просто, - Тим подошёл к воткнутой в землю лопате, - ракета у меня на ходу? На ходу! Вещей мне, собственно, и не надо никаких. Сегодня же вечером, нет… нет – завтра утречком… да!.. завтра утречком – и в добрый путь! А? Правильно я говорю? Правильно!»
Он шагал дальше, нагибаясь под яблонями, втыкая и выдёргивая прихваченную лопату и кивая собственным мыслям. Лопата звучно входила в плотную землю, рассекая листья одуванчиков и осота. «Только прорыхлить кое-где надо, да сучья пожечь у ангара… Хотя, прямо скажем, киберы и сами могли бы… Чего им делать-то ещё, лоботрясам!» – и он опять выдыхал из лёгких лишний воздух.
Лица его коснулась паутинка. Он смахнул её, моргнувши. Шелест усилился; вдали звучно зацокала, свистнула и пропала неизвестная птица, а по земле, поднимая и шевеля траву, полз черепахой кибер-ороситель. Он волочил тонкий оранжевый шланг и явственно сопел, и насекомые мелькали над ним, вспыхивая порою отчаянными искрами.
Восемь лет он, Тим, в одиночку, разговаривая с собой, с деревьями, с мухами и автоматами, торчал здесь. Очень не мало, кажется! Но и сад был хорош! На заброшенной, дрянной и высохшей планете он вымахал за эти годы, как на земле не вырос бы и за пятьдесят! Естественно, скучать было некогда. Ха-ха!.. Это сейчас пустыня, увязнув в колючках и карагачах, в жёстких травах и акациях не может дотянуться мёртвыми своими лапами до пограничных клёнов и только валит их листву ветром с каменных своих равнин, да слабыми пыльными вихрями бродит вдоль границы и мнёт пучки трав, и отступает. А поначалу было весело! Планета задавала перцу, сад был вынянчен – не шутки! Год не мог отоспаться. Но теперь-то сад прижился и вымахал. Теперь-то на этой планете есть сад! Теперь Тим свободен, ёлки-палки, кто б понимал, что это значит!
Весь день он провозился в саду. Жёг сучья на кострище у ангара, и пламя сновало по пеплу и углям, и дышало на него пустыней и ненавистью, и трещало сумрачно, и едко захлёстывало дымом. А за ангаром корявая и живописная акация кивала ему и мельчила бисерной листвой. Там, в акации, невидимые и жгучие как огонь пчёлы курились разреженным газом над жёлтыми горстками цветов, вздувшимися на многосложных сучьях и шипах.
Потом просто так бродил он от дерева к дереву, и киберы-садовники хладнокровно топали следом, рыхлили землю, где он указывал, а он временами отгонял их, бестолочей, и начинал сам работать, и всё не мог выдохнуть из себя лишний воздух.
Неявно и безмятежно поднялись от земли сумерки, над клёнами рассыпались стрижи, запетляли, завертелись в небе. И пока было светло, Тим бродил по саду, дожидался, когда автоматы включат полив, и тщательно обходил упругие, аккуратные паутины, тарелочками качающиеся между ветвей. На каждой сияли веерами жёлтые и розовые нити и в середине каждой зрачком сидел паучок, золотой и неподвижный.
А ночью в саду было неспокойно. Шуршало вдоль стен; клонилась и перемещала, теряясь, листва; чьи-то сигналы и возгласы переносились по саду мгновенно и пропадали… В траве под яблонями пробегал кто-то крохотный и мягкий, растерянно возвращался и убегал вновь. И только в сарае, в полной темноте, невозмутимо молчали киберы. Изредка только у крайнего в мёртвом стеклянном глазке проплывала микроскопическая зелёная искра, словно где-то далеко-далеко на ходу зажигалась спичка – и гасла не сразу.
Очень рано в ангаре пальнула и ахнула стартовая установка – на страшной высоте забурлил, ввинчиваясь в воздух, плотный след улетевшей ракеты, и долго стоял в спящем тёмно-голубом небе охрипший и взвинченный звук. Долго хлопали в ангаре секции и стойки, собираясь в свои гнёзда, как положено им было. Со сна изумлённый сад молчал, весь в тяжёлой, сияющей росе. Из-за карниза выпала и затанцевала в воздухе воробьиха, в стороне где-то раздалось многоколенное чириканье, с перебоями и вскриками. А когда солнце вышло и чуточку отогрело сад, в сарае открылась, крякнув привычно, дверь и заковылял по тропинке кибер-мусорщик. Над ним нервно дёргались крохотные золотоглазые мушки, - и вдруг выскочил их куста крыжовника тяжёлый и круглый, как гиря, шмель и, пробасив требовательно, свалился за крышу сарая. И тогда пропали золотоглазые мушки, начал замедлять шаги свои кибер, всё неестественнее и ломаней становились перемещения его сложных ног, - и, вот, он упал, споткнувшись, и выставил подогнувшуюся ногу свою, и замер криво и странно на тропе. Успевшие выползти следом – остановились и замерли два поливальщика. Порыв ветра вывернул и стряхнул листву, и бросил, растрепав. Кривая, серо-зелёная стрекоза метнулась по опустевшему саду и тоже исчезла, а на высокие клёны дохнуло огнём и ненавистью, и ещё раз дохнуло, и где-то далеко закрутились волчками, понеслись пыльные вихри, исчезая и сливаясь, и поднимаясь вновь.


Опубликовано:29.11.2010 19:52
Просмотров:4497
Рейтинг..:26     Посмотреть
Комментариев:2
Добавили в Избранное:1     Посмотреть

Ваши комментарии

 29.11.2010 20:40   IRIHA  
У каждого человека свои звезды.

Светильники надо беречь: порыв ветра может их погасить.

(Маленький Принц. Антуан де Сент-Экзюпери)
 29.11.2010 21:22   petrovich  Каждый в ответе за свою звезду.
Спасибо, IRIHA!

 26.06.2011 18:25   Nastas-ia  
Выбрала наугад вашу прозу и..., кажется, основательно влюбилась в Вас как автора. Всё это с такой нежностью ложится на душу...
Жаль только, что баллы у меня быстро растаяли
 26.06.2011 19:42   petrovich  Настасья! Какие же баллы после таких слов?
Спасибо огромное!

Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться

Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
Поиск по сайту
Приветы