«Холод», — пришла первая мысль. — «И порождается он промозглым сквозняком».
Ощущения в теле появлялись постепенно. Даша чувствовала, что все ее тело трясется, а пальцы до онемения стынут.
Она обнаружила себя на станции метро. Совершенно пустой и темной станции, где не было ни единого человека, ни единого звука. Тусклые желтые огоньки технической системы слегка подсвечивали высокий потолок, стены и уходящую в глотку тоннеля пустоту.
Даша стояла посреди платформы в огромном и неудобном мужском пиджаке, надетом поверх розовой пижамы, и не могла понять, что сейчас больше пугает — холод или неизвестность.
Она запахнула полы пиджака поглубже и посмотрела на ноги — тонкие тряпочные тапки. Такие дают в отелях. В отелях? Она была в отеле? И там что-то случилось? Пожар, наводнение. Она выскочила, в чем была?
Но в эту версию не вписывались пиджак и станция. Память как будто забили неотесанными сосновыми досками, и, прикрыв кривое убожество рваной бумагой, забили гвоздями.
Имя свое она кое-как вспомнила. Но ни биографию, ни прошлый день — ничего больше.
Пошарив в карманах, Даша нашла выключенный мобильник с треснувшим экраном и расческу. В темноте приходилось определять предметы не столько на вид, сколько наощупь. Мобильник удалось включить! О чудо! Экран загорелся и выдал искаженные заставки операционки. Трещины сильно мешали. Буквы искривлялись, приложения не хотели запускаться. Кнопка вызова не срабатывала. Всего-то толку от телефона — обрывок тусклого света в бездне тьмы… Однако Даша обрадовалась и ему. Она держалась за телефон, как за последнюю ниточку к пониманию реальности.
Вдруг что-то в конце станции резко громыхнуло. Даша замерла, словно заяц, учуявший хищника. Бледными от холода пальцами она вцепилась в телефон и начала светить в направлении звука. Яснее не стало, и опять грохнуло. И кто-то начал тихо бормотать. Невнятно, плавно, напевно. Бормотатель был далеко, но звук в тишине разносился прекрасно.
Слово «прекрасно» в моменте было неуместно. Но именно оно пришло в голову — после грохотаний, которые были невыносимо скрежещущими, металлическими и надтреснутыми, похожими на грохнувшийся с потолка железный гроб, бормотание напоминало нежную убаюкивающую песню.
Даша начала продвигаться мелкими шажками в сторону песни. Светить приходилось под ноги, а не вперед, потому что пол оказался завален какими-то тряпками и ботинками. Попадались местами рубашки, носки и халаты. Метра через четыре Даша споткнулась о туфлю на шпильке.
В самом конце платформы свет экрана выхватил темную фигуру. Мужчина склонился над тряпками и сосредоточенно бормотал.
— Ааа. Эй! Ау! А выыыы, — только и смогла выдать Даша. Все самое глупое и невнятное вырвалось из ее горла в этот волнующий момент.
Мужчина замолчал и медленно разогнулся. Он повернул лицо к свету и Даша дернула рукой от неожиданности… Его лицо было ангельски милым, молодым и тонким. Борода не прибавляла возраста и не затмевала очарования. Мужчина смотрел спокойным мягким взглядом. Одежда на нем была необычно длинной.
— Наконец-то, — слегка улыбнулся красавец и раскрыл Даше свои объятия.
Даша оцепенела и продолжала вглядываться в черты волшебного лица. Кого-то он ей напоминал.
Мужчина еще шире улыбнулся, подошел сам и обнял.
— Хоть увидимся, — и радостно, и немного с горечью произнёс он.
Ошарашенная Даша тоже его обняла и почувствовала, как слезы полились по щекам и шее. Настоящие и горячие. Но почему? Слезы лились, и страх временно в них растворялся. Небольшая передышка в происходящем безумии ей была ой, как нужна.
Они оторвались друг от друга и сели прямо на тряпки. Даша, отойдя от стресса, зацепила первое попавшееся на полу пальто и набросила на себя, чтобы перестать дрожать. Мужчина смотрел на нее неотрывно. Его взгляд был добрым, не предвещавшим угрозы. Но от этого снова просыпался страх.
— Как ты? - спросил он.
— Не помню, — ответила Даша. Ей сейчас остро захотелось вспомнить о себе хоть что-нибудь и ответить этому мужчине более развернуто, более тепло. Он вызывал новое неведомое чувство радости и спокойствия. Даша не помнила, но чувствовала — такого у нее раньше не было.
Опять что-то мощно грохнуло. Теперь стало ясно — звуки доносились из жерла тоннеля.
— Параллельные линии работают. Поезда мимо проносятся и грохочут, — пояснил обитатель пустой станции.
— А здесь почему пусто?
— Будут затапливать черной водой, тупиковая часть путей. Не знаю, почему.
Он пожал плечами и взял в руки попавшуюся в вещах детскую шапку. Уткнулся в нее.
Даша стала освещать телефоном тряпки. Это были вещи людей. Хорошие, добротные. По моде и не очень, и даже очень странные, некоторые как будто из фильмов про будущее.
— А это чье? – ткнула она телефоном в красноватое темное платье.
— Ничье. Утиль.
— Утиль, - повторила Даша, взяв что-то вроде сумки. Выпал мелкий кругляшок. Наушник. Даша засунула в ухо…
Ее голова наполнилась голосами. Человеческими живыми голосами. Детскими, взрослыми. Они смеялись, пели. Она резко выдернула наушник и отбросила его подальше. Мужчина сидел и внимательно за ней наблюдал.
— Фантомы, — кивнул он на тряпки.
Помолчали. Мужчина теребил детскую шапку.
— Черной водой? — продолжила торопливо Даша, в тишине инстинктивно переходя на шепот. — А ты как же?
— И меня черной водой. Отпеваю их тут потихоньку, а потом тоже…
И только сейчас Даша обнаружила — на нем ряса!
— Они умерли? – Даша вздрогнула.
— Не успели, к сожалению. Так-то вот, а могли бы… Но не судьба…
Молодой священник вздохнул и молча продолжил свою работу. Он брал вещи и загружал в ржавый вагон, стоявший в конце пути прямо возле входа в тоннель. Окна были выбиты, поэтому бросать вещи было удобно. Священник бережно собирал одежду, обувь, очки, сумки и читал над ними молитвы.
Даша долго слушала его замогильные интонации, такой странно знакомый голос. И опять у нее полились слезы.
Она встала и начала помогать. Брала в руки вещи и пробиралась осторожно к вагону. Кидала вещи в разбитое окно и шла за следующими. Ей не хотелось далеко отходить от живого человека и от его песни. Мало ли, что ждет ее на другом конце платформы… Механическая работа создавала иллюзию понимания и сопричастности важному делу.
Очередной грохот оглушил Дашу. Теперь звуки падали прямо в мозг и грубо контузили сознание. Издалека они были не такими вибрирующими, как здесь. И контузия снова порождала ужас полного непонимания. Сон? Явь? Кома?
В руки ей снова попалась женская туфелька, странная на вид, с острым загнутым мыском, изогнутым причудливым каблуком, и сделанная из неземного чешуйчатого материала, похожего на золотые пуговички, скрепленные прозрачной тканью. Ничего подобного она никогда не видела. А уж в женской обуви Даша разбиралась хорошо. Память опустела, а физические навыки ощупывания обуви откуда-то в мозге остались. Может она была продавцом туфель? Или дизайнером обуви?
— Кто они все? – она протянула туфлю в сторону священника.
— Я ж сказал – фантомы.
— Да брось уже эти аллегории, - Даша пнула пару куч одежды, ей все начинало порядком надоедать, - это человеческие вещи, значит, они чьи-то.
Она подошла еще ближе к своему излишне спокойному собеседнику и дотронулась до его щеки, желая удостовериться в его плотском происхождении. Совершенно теплый. Живой. Настоящий. Она направила ему на лицо свет от телефона. Глаза голубые, светлые, брови тоже светлые. Русая бороденка растет скудно. И около уха – что это? Родинка? Крупная, выпуклая, овальная. Прямо возле мочки.
В памяти Даши вспыхнули искры. Она резко потрогала свое ухо. Точно. У нее точно такая же. Там же! Овальная!
— Ты мне снишься что ли? – тихо спросила она.
Вместо ответа священник начал меняться, он быстро старел, покрывался морщинами и сединой. Он молчал и улыбался, а с его телом с бешеной скоростью происходили возрастные метаморфозы. Прямо на глазах у Даши молодая его щека становилась старческой и покрывалась пигментными пятнами. В считаные минуты перед ней оказался старик за девяносто лет.
— Нет, ты не спишь. Нам просто дали возможность увидеться. – ответил он новым надтреснутым голоском. – И вот, что я тебе скажу. У нас с моей Валентиной было восемь детей. И потом еще двадцать два внука. И потом сорок пять правнуков… И дальше ветвь рода росла и росла, множилась и распускалась. Я служил в маленьком приходе на Вологодчине. Прожили в браке с Валентиной шестьдесят лет душа в душу. Но ты, - он ткнул в нее узловатой рукой, - вдруг взяла и решила, что мы фантомы. И все они, — он махнул другой рукой, показывая на кучи разбросанных вещей, — ушли в небытие. Вот, сидим и ждем, когда затопят нас черной водой. Отрежут, уберут. Все поколения потомков до последнего дня. Понятно?
Голос его становился тверже и резче, юношеская ласковость испарилась. Старик обвинял Дашу. Но она не могла понять, в чем.
— Я?
— Ты!
Даша отшатнулась от неприятного субъекта. Весь он стал дурным, немилым и злобным. И на лице появилась жестокая ухмылка. Он тряс перед ней детской шапочкой с помпончиком.
— Восемь детей! Восемь! – повторял он, все больше распаляясь. Разошелся, отбросил шапочку, поднял с пола чей-то сапог на тяжелой подошве и замахнулся на Дашу. Она поняла, что он не шутит. Старик шел прямо на нее. Из-за его спины, из самого жерла тоннеля, начали вылетать летучие мыши, все больше и больше. Они тоже направили свое движение на Дашу. Писк мышей заполонил всю станцию. Он начал скрипучим пилящим звуком нарастать в мозге. Мыши быстро облепляли ее тело с ног до головы, забирались под пиджак, под рукава, на лицо и бешено дергались, мерзко шевелились. Визжали, верещали до одурения.
Даша закрутилась на месте от дикого движения на ней, она начала отгонять мышей, но тут по полу поползли новые твари. Весь пол зашевелился. Разбросанная одежда покрылась живым ковром насекомых, не то пауков, не то тараканов, которые как на приманку, шли на Дашу. И забирались везде, куда могли — в глаза, уши, нос, под пижаму.
Она не выдержала и взвыла от шевелящегося кошмара. Но вместо крика слышалось слабое сипение. Голос пропал от страха. Старик продолжал наблюдать за Дашей совершенно спокойно, замерев с сапогом в трех шагах от нее. В голове пронеслось – вот сейчас старик ее ударит сапогом по височной кости и все закончится. Она даже немного этому обрадовалась. Может лучше уж такой конец.
Внезапно прямо с потолка хлынул черный ледяной дождь. Он стоял непрерывной стеной, превращая сухую безлюдную темноту в мерзкую плотную водяную бездну… Старик в мокрой рясе, не обращая внимания на струи черной воды, стекавшие по его голове, лицу, рукам, подошел еще ближе к обезумевшей в схватке с тварями Даше и громко произнес: «Твоя черная вода, твоя».
Она почувствовала удар по голове. Но не по виску, а по затылку.
И резко включился свет.
— Обычный обморок, - послышался писклявый женский возглас. – Вставай давай, чего разлеглась-то. Доктор ждет.
Даша открыла глаза. Над ней стояла полнотелая тетка в голубом костюме медсестры и бейджиком на груди. На бейджике расплывались и двоились буквы «Дубова А.А.».
— Дубова? Почему Дубова? – произнесла Даша, прикрывая глаза рукой. Свет от ламп резал бритвами по живому.
— Бредит, - взвизгнула снова Дубова, отвернувшись к кому-то в глубинах операционного зала. Факт, что помещение было операционной, не вызывал сомнений. Настолько бешеный взрыв света только там.
Даша медленно начала вспоминать, как она шла вечером в больницу, собрав в пакет гостиничные тапочки, оставшиеся от поездки в Турцию, старую розовую пижаму, которую не жалко для больницы, расческу и телефон. Она шла с тяжелым чувством безысходности. Она вспомнила мужа Сашу, который ее бросил. И вспомнила его последнюю фразу в телефоне: «Решай сама, мне все равно». И вспомнила, как она бросила этот телефон на пол, как прорыдала несколько дней, надев на себя пиджак от свадебного Сашкиного костюма.
Вспомнила, как ходила в храм, и там какой-то старик остановил ее и сказал, чтобы перестала думать непотребство, что сын будет и богу служить пойдет. А она все равно подумала свое непотребство и пошла в больницу. Пошла на ватных ногах и с тяжелой душой. Но что же было делать? А старик кричал ей вдогонку: «Не делай, а то черная вода затопит всю душу!». И Даша тогда подумала – черная вода, что за вода такая?
Дашу подняли крепкие руки Дубовой и посадили на каталку.
— Сама виновата. Доктор отказался тебе делать. Припадочная, говорит. Ну тебя в баню. И срок вышел! Рожать будешь теперь, дура. Свободна, как грится, как песок в Африке. Не ты первая… Ничего. Прокормишь детенка сваво. Я двоих подняла.
Дубова незлобно ворчала и везла Дашу в палату. Там она бросила ей пакет с вещами, хлопнула дверью и удалилась тяжелыми шагами в дебри больницы. Больше Даша Дубову никогда не видела.
— Сын будет. Богу служить пойдет, - произнесла Даша, глядя на пакет с вещами.
