Вспоминая тот вечер, Николай Галкин тут же качал головой, неизменно сопровождая это движение удивленной мыслью: «Надо же было так набраться». Конечно, повод для безудержного разгула в тот день в наличии имелся, и, следует сказать, он был значительным, все-таки сдали последний экзамен летней сессии, обеспечив тем самым себе благополучный переход на следующий курс. Впрочем, не секрет, что нет ничего проще, чем найти убедительную причину для пьянства – присутствовало бы желание отпустить вожжи, и кому неизвестно, что легче легкого это свершить, сведя дружбу с зеленым змием. Однако настолько отпустить себя на самотек событиям, как это сделал в тот вечер Галкин – это умудриться надо или, если быть уж абсолютно точным, на какое-то время превратиться в совершенно безмозглого индивида. Даже ночевать ему довелось в ту ночь не дома, он все еще жил с родителями, а в студенческом общежитии.
Вспомнить без содроганья потом он не мог, как утром, приоткрыв глаза, обнаружил себя лежащим на голой панцирной сетке, хотя рядом стояла кровать, снабженная всеми необходимыми постельными принадлежностями - один из сокурсников поторопился уехать домой на каникулы.
Чему удивляться, что при таких-то обстоятельствах к утру тело его основательно одеревенело. Решив одним махом сбросить накопившуюся за ночь окоченелость, он бодрым рывком сел на край кровати и едва сдержался, чтобы не охнуть. Некоторое время он сидел неподвижно, прислушиваясь к голосу своего тела, и вскоре понял, что жизнь настолько безнадежно тягостная штука, что причин продолжать ее смысла нет от слова совсем.
Собравшись с силами, он все-таки вышел в безлюдный коридор, сполоснул себе в умывальной комнате лицо и руки, а когда вернулся обратно в комнату, где он пережил свое безрадостное пробуждение, обнаружил, что оставшиеся в ней двое сокурсников сидят за столом с донельзя потерянным видом. Не сказав ни слова, Галкин присоединился к ним. Так они и сидели, погруженные в свои невеселые мысли, пока в комнате не возник Арцибашев, единственный человек в группе, кому волей судеб довелось перед тем, как стать студентом, отслужить срочную службу в армии. Оглядев жалкое состояние сокурсников, он снисходительно хмыкнул и проговорил покровительственно, извлекая одновременно из свернутой рулоном газеты бутылку водки:
- Эх, вы, пацанва желторотая! Ни хрена в настоящей жизни не смыслите. Чтобы вы без меня делали?!
При виде явившейся, будто ниоткуда, заурядной поллитровки Галкин испытал рвотный позыв и ужас перед очередным возлиянием. Один из его одногруппников, хозяйственный Зарубин, выставил на стол граненые стопки. Когда Галкин взял один из стаканчиков, из которого на него так тошнотворно пахнуло спиртовым ароматом, что он поспешил поставить его обратно на стол.
- Пей! Не нюхай, - скомандовал Арцибашев, и Галкин не посмел ослушаться.
Он вздохнул и одним махом решительно осушил рюмку. Чуть ли не в тот же миг случилось то, что он совершенно не ожидал: неожиданно кровь как-то стремительно вдруг забурлила по жилам, голова прояснилась. Словом, весь организм воспрял, и настолько быстро, что с трудом верилось, будто всего лишь какую-нибудь минуту назад он представлял из себя самое жалкое зрелище. Вот тут и сверкнула молнией мысль: запросто ведь, вкушая эдакое удовольствие, обнаружить себя в один прекрасный день можно на дне жизни.
От второй рюмки он наотрез отказался и, встав из-за стола и сославшись на то, что его заждались родители, поспешил улизнуть на улицу. «Нет, - решил он по дороге домой, - в первый и последний раз данный коленкор со мною случился». И крепко-накрепко в этот день он зарекся никогда в жизни не опохмеляться по утрам, как бы тяжко ему не было после случившихся накануне обильных возлияний, а то ведь оглянуться не успеешь, как в два счета это привычкой станет, уж очень сладостен переход от кошмара полный безысходности к некой, можно даже сказать, окрыленности. В подобной ситуации оглянуться не успеешь, как в два счета это зависимостью станет. И, знаете ли, ведь сдержал он потом самому себе данное слово.
