Я шла по городу в носках

В финале не понятно) Встретятся души во сне после того, Лг нашла в городе? Может лучше в конце написать "Запомни это!")

 13.11.2024 08:22   Limerika  

Может и встретятся. Но сны многие видят и не запоминают. Тем более, что это только фантазии.

 13.11.2024 23:19   SukinKot  

Сны видят все, но не все их могут вспомнить. Секрет в том, когда человек просыпается - во время какой фазы сна. Эксперименты показали, что даже если человек утверждает, что никогда не видит сны, если его разбудить во время просмотра сновидения, может припомнить свой сон.

Город, которого нет

Она проснулась в четыре часа двенадцать минут.

Не от шума, не от боли, не от чьего-то прикосновения. Просто открыла глаза — резко, словно кто-то выдернул её из глубины, как выдёргивают рыбу из воды, — и уставилась в потолок.

Тёмный. Ровный. Потолок её собственной спальни.

Тело ещё помнило движение. Мышцы ног слегка ныли, будто она действительно долго шла. Стопы горели — не от боли, а от того особенного тепла, которое остаётся после долгой ходьбы босиком по горячему асфальту. Она пошевелила пальцами. Они были свободны.

Обуви не было.

Она села на кровати. Простыня прилипла к спине — влажная от пота. В комнате было душно, хотя окно оставалось приоткрытым. За окном — обычная ночь: редкие огни, тишина, далёкий лай собаки.

Она попыталась вспомнить.

Город.

Сначала — только это слово. Потом — свет. Очень яркий, почти белый. Солнце стояло высоко, но не жгло. Оно золотило всё, к чему прикасалось, — тротуары, стены домов, листья на деревьях, которые она не могла бы описать, потому что не запомнила ни одного дерева.

Она шла. Быстро. Торопливо.

В носках.

Это она помнила отчётливо. Белые носки, тонкие, почти прозрачные на свету. Они скользили по тротуару — гладкому, чистому, без единой трещины, без пятен, без окурков, без грязи. Такого чистого тротуара не бывает в реальных городах. Но тогда это не показалось ей странным.

Странным было другое: она не чувствовала стыда.

Она шла по чужому городу — она точно знала, что город чужой, она никогда здесь не была, — в одних носках, без обуви, и не испытывала ни малейшего смущения. Ни капли того липкого, сковывающего чувства, которое обычно возникает, когда оказываешься на людях неодетым. Вместо стыда было другое.

Спешка.

Не тревога, не страх, не паника. Именно спешка. Глубокое, органическое ощущение: если она остановится — не успеет. Если замедлит шаг — потеряет. Если задумается хотя бы на секунду — всё исчезнет.

Она шла к человеку.

Кто он — она не помнила. Знала только, что он есть, что он ждёт, что он где-то в этом городе, и что каждая секунда промедления отдаляет встречу. Не приближает — отдаляет. Как будто время работало против неё.

Город был праздничным.

Это она тоже помнила. Не карнавал, не парад, не толпа. Просто — праздничный. Люди на улицах были красиво одеты. Женщины — в светлых платьях. Мужчины — в лёгких костюмах. Дети — с воздушными шарами. Кто-то играл музыку — негромкую, приятную, ниоткуда конкретно. Воздух пах чем-то сладким — может быть, цветами, может быть, выпечкой, может быть, чем-то, что не имеет названия.

Все улыбались.

Она не запомнила ни одного лица. Только улыбки. Много улыбок. Слишком много.

Она шла мимо них, и никто не оборачивался. Никто не смотрел на её босые ноги в белых носках. Никто не удивлялся. Никто не смеялся. Никто не подходил.

Как будто её не было.

Или как будто она была здесь всегда.

Она помнила фонтан. Большой, круглый, с водой настолько прозрачной, что видно было каждую монетку на дне. Она не бросила монетку. Не было времени.

Помнила жёлтый дом. Трёхэтажный, с балконами, увитыми плющом. Она знала, что за этим домом нужно повернуть налево. Откуда знала — не понимала.

Помнила улицу, которая вела к площади. На площади стояли часы. Большие, старинные, с римскими цифрами. Стрелки показывали что-то, но она не запомнила что.

Помнила, что не узнавала ничего.

Ни улиц, ни домов, ни перекрёстков. Город был абсолютно незнакомым — и в то же время она знала, куда идти. Тело знало. Ноги знали. Что-то внутри — глубже памяти, глубже мысли — вело её, как ведут за руку.

Она почти дошла.

Почти.

Она помнила это чувство: ещё немного, ещё один поворот, ещё один дом — и она увидит его. Того, к кому шла. И тогда всё закончится. Тогда всё начнётся.

Но она не успела.

Сон оборвался.

Она лежала в темноте и смотрела в потолок.

Сердце билось ровно. Дыхание было спокойным. Тело — расслабленным. Только стопы всё ещё горели.

Она опустила руку и коснулась подошвы. Тёплая. Как будто она действительно шла.

— Глупость, — прошептала она.

Голос прозвучал хрипло, непривычно. Она отвыкла от собственного голоса — в последние дни говорила мало.

Она попыталась вспомнить его лицо.

Того, к кому шла.

Ничего.

Только ощущение. Только уверенность, что он есть. Только это странное, тянущее чувство в груди — не боль, не тоска, а что-то среднее. Как будто там, внутри, была струна, и кто-то очень осторожно её дёргал.

Она закрыла глаза.

Попробовала снова заснуть.

Сон не вернулся.

Она лежала до рассвета.

За окном постепенно светлело — серое, мокрое, обычное утро. Где-то за стеной сосед включил воду. Где-то на улице проехала машина. Мир просыпался, равнодушный и привычный.

Она встала, когда небо стало совсем светлым.

Подошла к окну.

Город внизу был грязным. Лужи после ночного дождя. Окурки на тротуаре. Обрывки рекламных листовок, прилипшие к асфальту. Мужчина в мятой куртке выгуливал собаку. Женщина с пакетом из магазина шла на работу.

Обычная жизнь.

Она смотрела на это и чувствовала странное отчуждение. Как будто она смотрела не на свой город, а на чужой — далёкий, непонятный, не имеющий к ней отношения.

Она подумала о сне.

О городе, которого нет.

О белых носках.

О солнце.

О человеке, которого она не помнила, но к которому шла.

— Что за чушь, — сказала она вслух.

И пошла варить кофе.

Прошло три дня.

Она жила обычной жизнью: работа, дом, сон. Ела, когда помнила. Спала, когда могла. Разговаривала с людьми, когда было необходимо. Улыбалась, когда этого ждали.

Ничего не изменилось.

Только стопы иногда теплели.

И ещё — она стала замечать.

Раньше она не обращала внимания на город. Просто шла по улицам, не глядя по сторонам, погружённая в свои мысли. Теперь — смотрела. Искала. Сама не зная что.

На третий день она вышла из офиса и пошла пешком.

Не домой. Просто — пошла.

Улицы были знакомыми. Она знала их наизусть. Каждый поворот, каждый светофор, каждый магазин. Ничего нового.

Потом она свернула не туда.

Случайно.

Или не случайно.

Площадь появилась внезапно.

Она вышла из-за угла — и остановилась.

Площадь была круглой. В центре — фонтан. Большой, с водой настолько прозрачной, что видно было каждую монетку на дне.

Она замерла.

Это невозможно.

Она здесь никогда не была. Она знала этот район — или думала, что знала, — но этой площади здесь не должно быть. Здесь должен быть сквер. Маленький, с тремя скамейками и кустами сирени.

Но был фонтан.

Она подошла ближе.

Вода в фонтане была чистой. Слишком чистой. Как в рекламе. Как в мечте. Как в том сне.

Она опустила взгляд.

На дне лежали монетки. Много монеток. Разных — старых и новых, блестящих и потускневших. Люди бросали их и загадывали желания.

Она не бросила.

Не было монетки.

Не было желания.

Было только странное чувство: она уже видела этот фонтан. Не здесь. Не в этом городе. В другом.

В том, которого нет.

Она отошла от фонтана и посмотрела вокруг.

Площадь была окружена домами. Красивыми, ухоженными, с балконами. На одном из них — жёлтом, трёхэтажном — вился плющ.

Она знала этот дом.

Знала, что за ним нужно повернуть налево.

Откуда знала — не понимала. Просто знала. Как знают дорогу домой. Как знают, какой рукой держать ложку. Как знают, что после зимы придёт весна.

Она пошла налево.

Улица была тихой.

Магазины закрыты. Кафе пустые. Ни прохожих, ни машин. Только она — одна, посреди чужого города, который не должен существовать.

Она шла и считала шаги.

Один. Два. Три.

На десятом шаге она увидела часы.

Большие, старинные, с римскими цифрами. Они стояли на столбе в центре небольшой площадки — точно такие, как в её сне.

Стрелки показывали четыре двенадцать.

Она остановилась.

Это время. Время, когда она проснулась после того сна. Время, которое она запомнила.

Она достала телефон.

Четыре двенадцать.

Точно.

Она смотрела на часы, и что-то внутри неё — та самая струна — натянулось сильнее.

Это не совпадение.

Это не может быть совпадением.

Она пошла дальше.

Город был чистым. Слишком чистым. Ни мусора, ни грязи, ни следов. Тротуары блестели, как будто их только что вымыли. Стены домов были свежевыкрашены. Воздух пах чем-то сладким — может быть, цветами, может быть, выпечкой, может быть, чем-то, что не имеет названия.

Люди появлялись постепенно.

Сначала — женщина с ребёнком. Красивая, в светлом платье. Ребёнок держал воздушный шар.

Потом — мужчина в костюме. Улыбался, хотя никуда не шёл, просто стоял.

Потом — ещё несколько человек. Все — красиво одетые. Все — улыбающиеся. Все — безупречные.

Она шла мимо них, и никто не смотрел на неё.

Никто не удивлялся.

Никто не замечал.

Как будто её не было.

Как во сне.

Она остановилась.

— Извините, — сказала она женщине с ребёнком.

Женщина остановилась. Посмотрела на неё. Улыбнулась.

— Да?

— Что это за город?

Женщина моргнула.

— Что?

— Город. Как он называется?

Женщина смотрела на неё несколько секунд. Улыбка не исчезла, но стала странной — как будто приклеенной, как будто нарисованной, как будто ненастоящей.

— Это просто город, — сказала она. — Хорошего дня.

И пошла дальше.

Ребёнок обернулся. Посмотрел на неё. И тоже улыбнулся — той же странной, пустой улыбкой.

Она осталась стоять.

Что это было?

Она шла дальше.

Город не заканчивался. Улицы сменялись улицами, дома — домами, площади — площадями. Всё было знакомым и незнакомым одновременно. Она никогда здесь не была, но знала, куда идти.

И город знал её.

Он подстраивался. Менялся. Отвечал на её желания.

Когда она захотела пить — увидела кафе с открытой дверью и столиком у окна. Внутри никого не было, но на столике стоял стакан воды.

Когда она устала — увидела скамейку в тени дерева. Дерева, которого секунду назад не было.

Когда она подумала о том, что хочет увидеть дом из сна — жёлтый, трёхэтажный, с плющом — он появился за поворотом.

Она остановилась перед ним.

Дверь была открыта.

Она не вошла.

Не в тот день.

Она вернулась в гостиницу — в обычную гостиницу, которую нашла в обычной части города, — и легла спать. Долго не могла заснуть. Думала о том, что произошло. О городе. О часах. О доме.

Это сон.

Это не может быть правдой.

Но это было.

Утром она приняла решение.

Она вышла из гостиницы в носках.

Белых, тонких, почти прозрачных. Таких же, как в том сне. Она не взяла с собой ничего — ни сумки, ни телефона, ни денег. Только ключ от номера в кармане. Только себя.

Тротуар был прохладным.

Она шла по улице и ждала.

Ждала, что люди обернутся. Что кто-то засмеётся. Что кто-то подойдёт и спросит, всё ли с ней в порядке. Что кто-то вызовет полицию. Что кто-то — хоть кто-то — отреагирует.

Никто не отреагировал.

Люди шли мимо. Красивые. Улыбающиеся. Безупречные. Они не смотрели на её ноги. Не смотрели на неё. Как будто она была невидимой.

Она прошла квартал. Два. Три.

Ничего.

Потом она увидела женщину.

Та стояла у витрины магазина — молодая, в элегантном платье, с туфлями на высоких каблуках. Она смотрела на своё отражение.

Потом — наклонилась.

Сняла туфли.

Поставила их на тротуар.

И пошла дальше — босиком.

Она смотрела ей вслед.

Потом — ещё одна женщина. Пожилая, в строгом костюме. Остановилась. Сняла туфли. Пошла.

Потом — мужчина. Молодой, в джинсах и кроссовках. Остановился. Снял кроссовки. Пошёл.

Потом — ещё один.

Потом — ещё.

Через десять минут улица была заполнена людьми без обуви.

Они шли молча. Красивые. Улыбающиеся. Безупречные. Но босые.

Она остановилась.

Они остановились тоже.

Она посмотрела на них.

Они смотрели на неё.

И в их глазах она увидела что-то, чего не было раньше.

Ожидание.

Она пошла дальше — быстрее, чем прежде.

Толпа без обуви шла за ней. Не близко. Не вплотную. Просто — следом. Как будто она вела их. Как будто они ждали, что она покажет им дорогу.

Она не хотела этого.

Она остановилась.

Они остановились.

Она повернулась к ним.

— Уходите, — сказала она.

Никто не двинулся.

— Уходите!

Женщина в элегантном платье — та, что сняла туфли первой, — посмотрела на неё. И улыбнулась.

Не той пустой, нарисованной улыбкой. Другой. Настоящей. И от этого стало страшнее.

— Мы не можем, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты идёшь.

Она стояла и смотрела на них.

Потом — повернулась и побежала.

Они не побежали за ней. Они просто пошли. Медленно. Спокойно. Уверенно. Как будто знали, что она всё равно остановится.

Она бежала, пока не выбилась из сил.

Потом остановилась.

Улица была пуста.

Она обернулась.

Никого.

Она стояла, тяжело дыша, и слушала тишину. И в этой тишине — где-то очень далеко — играла музыка. Та самая. Негромкая, приятная, ниоткуда конкретно.

Она вернулась к жёлтому дому.

Дверь по-прежнему была открыта.

Внутри было красиво. Слишком красиво. Мраморный пол, высокие потолки, хрустальные люстры, картины на стенах. Всё — как в музее. Как в мечте. Как в том сне.

Никого не было.

Она прошла через холл. Через гостиную. Через столовую.

В кабинете на столе лежало письмо.

Не запечатанное. Не адресованное ей. Просто письмо — написанное от руки, чернилами, на дорогой бумаге.

Она взяла его.

«Ты придёшь. Я знаю, что ты придёшь. Ты всегда приходила. Ты шла по этому городу босиком, и город следовал за тобой. Ты не знала, куда идёшь, но ноги знали. Ты не знала, кого ищешь, но сердце знало.

Я ждал тебя. Я всегда тебя жду.

Но я не скажу тебе, где я. Ты должна найти сама. Это часть игры. Это часть испытания. Это часть любви.

Иди. Ищи. Ты найдёшь меня там, где заканчивается желание и начинается выбор.

Тот, кого ты ищешь.»

Она перечитала письмо трижды.

Почерк был знакомым — и незнакомым одновременно. Она не помнила, чтобы видела его раньше. Но что-то в нём — наклон букв, форма «т», завиток на «д» — казалось родным.

Она опустила письмо.

— Где ты? — прошептала она.

Ответа не было.

Она вышла из дома.

На улице было пусто. Люди без обуви исчезли. Только она — одна, посреди чужого города, с письмом в руке.

Она посмотрела на конверт.

На обороте — маленькая приписка, которую она не заметила сразу.

«Сегодня вечером. Приём. Ты узнаешь, где.»

Она узнала.

К семи вечера город изменился. Улицы заполнились людьми — но не теми, что днём. Эти были другими. Богатыми. Властными. Уверенными.

Они шли к одному месту — большому особняку в конце главной улицы. Особняк светился огнями. Из открытых окон доносилась музыка — нежная, классическая, почти неземная.

Она вошла.

Никто не остановил её. Никто не спросил приглашения. Как будто её ждали.

Внутри было роскошно.

Мрамор, золото, хрусталь. Вино в бокалах. Драгоценности на шеях и пальцах. Красивые мужчины и женщины — в вечерних нарядах, с безупречными манерами.

Она взяла бокал — не потому, что хотела пить, а потому, что все вокруг держали бокалы, и без бокала она чувствовала себя голой сильнее, чем босиком.

Она пошла по залу.

Первое, что она увидела, — женщина за столом.

Красивая. Молодая. В тёмно-синем платье. Перед ней — мужчина. Немного старше. Спокойный. Уверенный.

Он взял со стола виноградину. Поднёс к её губам.

Она открыла рот.

Он положил виноградину ей на язык.

Она закрыла рот. Проглотила. Посмотрела на него.

Он взял ещё одну.

Она снова открыла рот.

Это длилось долго. Минуту. Две. Никто вокруг не обращал внимания. Как будто это было нормально. Как будто это было красиво.

Она смотрела и не понимала, что это. Близость? Игра? Дрессировка? Это выглядело как нежность — и одновременно как что-то другое. Что-то, для чего у неё не было слова.

Она отвернулась.

Второе, что она увидела, — пара у колонны.

Мужчина держал женщину за запястье. Не сильно. Просто держал.

Женщина стояла рядом. Смотрела в сторону. Могла бы отойти — рука мужчины не сжимала, не тянула, не удерживала силой. Достаточно было шага.

Она не делала шага.

Она стояла.

Мужчина разговаривал с кем-то другим. Смеялся. Не смотрел на неё.

Она стояла.

Прошла минута. Две. Пять.

Она не уходила.

Она смотрела на её запястье — на то место, где смыкались пальцы мужчины. И думала: почему она не уходит?

Ответа не было.

Третье, что она увидела, — женщина, которая смеялась.

Молодая. Хорошенькая. Рядом с ней — мужчина. Он что-то говорил, и она смеялась. Искренне. Громко. Счастливо.

Потом мужчина отвернулся — просто повернул голову к кому-то другому.

И лицо женщины мгновенно стало пустым.

Не грустным. Не злым. Пустым. Как выключенный экран.

Мужчина повернулся обратно.

Женщина снова засмеялась. Так же искренне. Так же громко. Так же счастливо.

Она смотрела на это и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается.

Она пошла дальше.

В глубине зала она увидела две двери.

Обе закрыты. Обе одинаковые. Без надписей. Без ручек — только гладкие панели.

К ней подошёл мужчина. Молодой, красивый, с холодными глазами.

— Ты должна выбрать, — сказал он.

— Что за дверями?

— Не знаю.

— Как же я выберу?

— А как ты вообще что-то выбираешь?

Она смотрела на него.

— А если я не хочу?

— Тогда ты останешься здесь. Это тоже выбор.

Она обернулась.

За двумя дверями была ещё одна. Маленькая, неприметная, почти скрытая в тени. Она не заметила её раньше.

— А эта?

Мужчина посмотрел туда.

— Эта? — Он пожал плечами. — Не знаю. Её обычно не выбирают.

— Почему?

— Потому что она ведёт не туда.

— Куда?

— Не знаю. Я туда не ходил.

Она пошла к ней.

Третья дверь вела в коридор.

Длинный. Тёмный. Без окон. Без дверей по бокам. Просто коридор, который вёл куда-то.

Она шла по нему долго.

Потом коридор закончился.

Она вышла в другую часть города.

Здесь не было праздника. Не было улыбок. Не было красивых людей в красивых одеждах. Здесь были другие люди.

Они не улыбались.

Они не притворялись.

Они жили.

Она видела женщину, которая стояла на коленях перед мужчиной и целовала его руки. Мужчина смотрел на неё сверху вниз — не с любовью, не с нежностью, а с чем-то другим. С властью.

Она смотрела и не понимала: это унижение или это выбор? Это боль или это наслаждение? Это рабство или это свобода?

Она не знала.

Она видела мужчину, который позволял другому мужчине бить себя. Медленно, методично, без злобы. Просто — бить. И принимал это.

Она смотрела и не понимала: это насилие или это согласие? Это слабость или это сила?

Она не знала.

Она видела людей, которые отдавали друг другу всё — тело, волю, достоинство. И получали от этого удовольствие.

Она смотрела и не понимала: это порок или это честность?

Она не знала.

Никто не притворялся. Никто не играл. Никто не носил масок. Здесь каждый был тем, кем хотел быть. Или тем, кем позволял себе быть.

Это было отвратительно.

И это было честно.

И она не знала, что из этого важнее.

К ней подошла женщина. Некрасивая. Уставшая. С пустыми глазами.

— Ты ищешь его? — спросила она.

— Кого?

— Того, кто оставил тебе письмо.

Она молчала.

— Он здесь, — сказала женщина. — Но он не тот, кем ты его считаешь.

— Кто он?

Женщина посмотрела на неё.

— Я была с ним.

Пауза.

— А теперь?

— Теперь я никто.

Она смотрела на неё и не понимала, что это значит. Женщина не объяснила. Просто повернулась и ушла.

Она пошла дальше.

В глубине этой части города она увидела человека. Мужчину. Он пытался уйти.

Он шёл к выходу — к двери, которая вела обратно к празднику. Но дверь не открывалась.

Он толкал её. Бил. Кричал.

Ничего.

Он обернулся. Посмотрел на неё. В его глазах был страх.

— Я тоже думал, что пришёл сам, — сказал он.

И замолчал.

Он не стал объяснять. Не стал рассказывать, что случилось. Просто сел на пол у двери и закрыл лицо руками.

Она стояла и смотрела.

Потом пошла дальше.

Он ждал в маленькой комнате.

Без окон. Без мебели. Только стул — и он на нём.

Она вошла.

Он не обернулся сразу. Сидел, смотрел в стену. Как будто не слышал, как открылась дверь. Как будто вообще ничего не ждал.

Она остановилась на пороге.

И почувствовала не узнавание.

Неловкость.

Как будто она вошла в чужую комнату. Как будто она не должна была приходить. Как будто всё это — ошибка.

Он обернулся.

Она узнала его.

Не лицо — она не помнила лица. Не голос — она не помнила голоса. Она узнала его всем собой. Тем, что было глубже памяти. Тем, что вело её через город. Тем, что горело в стопах, когда она шла босиком.

Он был живым. Не призраком. Не идеалом. Просто — человеком.

Он не улыбнулся.

Смотрел на неё долго. Слишком долго. Так, что ей захотелось отвести взгляд.

Потом сказал:

— Ты всё-таки пришла.

Не как победитель.

Как человек, который не знал, что делать, если она придёт.

Она вошла в комнату.

Села на пол — потому что стул был один, а он занимал его. Прислонилась спиной к стене.

Он смотрел на неё.

Она смотрела на него.

— Ты знал? — спросила она.

— Что ты придёшь?

— Да.

— Нет.

Пауза.

— Я не знал, — сказал он. — Я каждый день думал, что не придёшь.

— Но ты оставил письмо.

— Да.

— Зачем?

Он молчал.

— Зачем ты оставил мне дорогу?

Он смотрел в сторону.

— Потому что хотел, чтобы ты пришла.

— А если бы я не пришла?

— Тогда бы я остался здесь.

— Один?

— Да.

Она смотрела на него.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Она молчала.

Он молчал.

В комнате было тихо. Очень тихо. Слишком тихо — как не бывает в реальных комнатах. Как бывает только в комнатах, которых нет.

— Что теперь? — спросила она.

Он не ответил.

— Ты знал, что я приду, — сказала она. — Ты оставил мне письмо. Ты ждал. И теперь — что?

— Не знаю, — сказал он.

— Ты не знаешь?

— Нет.

— Тогда зачем всё это?

Он поднял на неё глаза.

— Потому что я не знал, что делать без тебя.

Она замолчала.

Это не было признанием. Не было раскаянием. Не было объяснением.

Это было просто — правдой.

Он не знал, что делать без неё. И создал город, в котором можно было её ждать. Или не создал. Или город был всегда. Или он сам был городом.

Она не знала.

Он не знал.

Никто не знал.

— Ты можешь уйти, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Дверь открыта.

Она обернулась.

Дверь, через которую она вошла, была открыта. За ней — коридор. За коридором — город. За городом — жизнь.

— Ты не будешь меня держать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не могу.

Она смотрела на него.

— Не можешь — или не хочешь?

Он молчал.

— Если я уйду — ты останешься здесь?

— Да.

— Навсегда?

— Да.

Она закрыла глаза.

Она думала о городе. О его чистоте. О его празднике. О его улыбках. О его пустоте.

Она думала о нём. О человеке, которого любила. О человеке, который ждал её. О человеке, который не знал, что делать без неё.

Она думала о себе.

О том, что она больше не хочет быть той, кто идёт к кому-то. Она хочет быть той, кто просто идёт.

Она открыла глаза.

— Я всё равно тебя люблю, — сказала она.

Он посмотрел на неё. Долго. Очень долго.

Потом кивнул.

Он не сказал «значит, ты проиграла». Не сказал «значит, ты моя». Не сказал ничего.

Он просто кивнул.

Как будто знал это. Как будто знал всё это время.

Она встала.

Подошла к двери.

Остановилась.

Обернулась.

Он смотрел на неё.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать. И не сказала.

Потом вышла.

Она шла по коридору.

Потом коридор закончился.

Она вышла в город.

Праздник закончился. Улицы опустели. Дома стояли без окон. Фонтан перестал лить воду. Солнце стало слишком ярким — белым, режущим, почти невыносимым.

Она шла по городу, и город умирал.

Праздничные вывески гасли одна за другой. В окнах домов становилось темно. Люди исчезали с улиц — не уходили, а именно исчезали, будто их никогда не было. Фонтан замолчал.

Она остановилась на площади. Той самой, с фонтаном. Воды в нём больше не было — только монетки на дне. Тысячи монеток. Тысячи желаний. Тысячи людей, которые приходили сюда и что-то просили.

Она смотрела на них.

Потом — повернулась.

Он стоял за её спиной.

Она не слышала, как он подошёл.

— Ты уходишь, — сказал он.

— Да.

— И город исчезнет.

— Да.

— А я?

Она молчала.

— Я останусь здесь, — сказал он. — Навсегда.

— Знаю.

— И ты меня оставишь?

— Да.

Он смотрел на неё.

— Почему?

Она молчала.

Она не знала почему. Знала только, что должна уйти.

Она посмотрела на его руку.

Потом на свою.

Потом — на пустую улицу за его спиной.

И вдруг поняла: если она сейчас вернётся в комнату, то больше никогда не выйдет из неё одна.

Но она не могла сказать это словами.

Она просто смотрела на него.

Он смотрел на неё.

Город исчезал вокруг них. Улицы, дома, площади, фонтаны — всё растворялось в белом свете.

— Я не знаю почему, — сказала она наконец.

Он кивнул.

Как будто этого было достаточно.

Свет стал невыносимым.

Белым. Горячим. Поглощающим.

Она закрыла глаза.

Потом — услышала музыку. Далёкую, незнакомую, но знакомую.

Потом — шум машин.

Потом — чей-то голос:

— Не спи.

Она открыла глаза.

Больница.

Белый потолок. Белые стены. Белые простыни. За окном — серое утро.

Рядом с кроватью сидела женщина в халате. Медсестра.

— Вы меня слышите? — спросила она.

Она кивнула.

— Где я?

— В больнице. Вы были без сознания несколько дней.

— Что случилось?

Медсестра помолчала.

— Авария. Вы ехали в машине.

— А кто был за рулём?

Медсестра отвела взгляд.

— Мужчина. Он… он погиб.

Она закрыла глаза.

Перед ней снова возникла улица. Белые носки. Солнце. Фонтан.

И его голос:

— Ты всё-таки пришла.

Через несколько дней ей принесли его вещи.

Не потому, что она просила. Просто — принесли. Коробку. Маленькую. С вещами, которые были при нём в машине.

Она открыла.

Телефон. Ключи. Бумажник. Мятая куртка.

И в кармане куртки — листок бумаги.

Сложенный вчетверо.

Она развернула.

Почерк был не его. Или его — но странный. Неровный. Как будто человек писал в темноте или в спешке.

«Я уже видел этот город. Я не знаю, где он. Но я его видел.

Я шёл по нему босиком. Искал кого-то. Не помню кого.

Если со мной что-нибудь случится, не пытайся…»

И дальше — бумага заканчивается.

Не обрывок фразы. Не многоточие. Просто — обрыв. Как будто листок сложили слишком рано. Или как будто кто-то дописывал — и не дописал. Или как будто он сам не знал, что должно быть дальше.

Она перечитала трижды.

Потом положила листок на колени.

И долго смотрела в окно.

Прошло несколько месяцев.

Она жила. Работала. Ела. Спала. Улыбалась, когда этого ждали. Разговаривала, когда было необходимо.

Ничего не изменилось.

Только стопы иногда теплели.

И ещё — она стала засыпать легче.

Однажды ночью она заснула — и оказалась в городе.

Он был прежним. Чистым. Праздничным. Солнечным. Улицы, дома, площади — всё на месте. Фонтан лил воду. Часы показывали четыре двенадцать.

Она шла босиком.

Теперь она знала каждую улицу. Каждый поворот. Каждый дом.

Но она не искала.

Просто шла.

Медленно.

Впервые ей не нужно было успевать.

И навстречу ей — по той же улице, в том же свете, в том же городе — шёл он.

Они остановились друг перед другом.

Он улыбнулся.

— Ты всё-таки пришла, — сказал он.

Она смотрела на него.

— Теперь — да, — сказала она.

Он протянул руку.

Она взяла.

И только тогда они обнялись.

Город стоял вокруг них — чистый, праздничный, солнечный. Город, которого нет. Город, который существует только во сне. Город, где встречаются души.

Они стояли, обнявшись, и ничего не говорили.

Потом она опустила взгляд.

На его ногах были белые носки.

Такие же, как у неё.

Она подняла на него глаза.

Он смотрел на неё. И не улыбался.

Они стояли — два человека в белых носках — посреди города, которого нет.

И ничего не говорили.

Потому что слова были не нужны.