— Пётр Николаевич, у нас в шестой палате опять инцидент, — медсестра Людочка поправила колпак и выразительно закатила глаза. — Пациентка изволит прощаться с миром. Причём делает это в рифму и с привлечением французского кинематографа.
Заведующий отделением Пётр Николаевич, человек с лицом старой подошвы и душой усталого волкодава, вздохнул. Он только что собирался выпить кофе, но «прощание с миром» входило в стоимость стационара, поэтому пришлось вставать.
— Опять Эвридика? — угрюмо спросил он, накидывая халат.
— В этот раз ещё и синица, — добавила Людочка. — Утверждает, что птица на подоконнике зачитывает ей неопубликованного Блока. И требует позвать какого-то Жана. Фамилия на «М».
— Маре? — Пётр Николаевич споткнулся о порог. — Господи, ну почему в моё дежурство всегда попадаются любительницы ретро-кино? Почему не Том Харди? Почему не Безруков, в конце концов?
Они вошли в палату. Пациентка, облачённая в больничную сорочку с таким видом, будто это хитон для самосожжения, сидела на кровати и драматически смотрела в окно. На подоконнике действительно сидела синица, которая с выражением глубокого экзистенциального кризиса созерцала кусок несоленого сала.
— С добрым утром, — бодро сказал Пётр Николаевич, заглядывая в карту. — Ну, как наши «заморочки»? Всё ещё планируем таять во тьме походкой вора?
Пациентка медленно, как в замедленной съёмке фильма «Орфей», повернула голову. Глаза её были сухи, но полны такого пафоса, что в палате резко упало атмосферное давление.
— Вы не понимаете, доктор… — прошептала она голосом, в котором слышался шелест увядающих лилий. — Весна. Река течет бурливо. Я ухожу на заре. Синица подтвердит.
— Синица занята салом, — отрезал Пётр Николаевич. — А река у нас под окнами не течёт, там канализацию прорвало в Аптечном районе Зареченска, отсюда и «туман». Кстати, насчёт вашего ухода. Вы пойдёте на цыпочках, как и планировали, но не во тьму, а на рентген. Вторую неделю ловим, Эвридика вы наша недоделанная.
— Я оставлю вам письмо! — воскликнула пациентка, хватаясь за сердце. — Две строчки! Там будут точки! Много точек! Я вас люблю!
— Всю жизнь? — уточнил доктор, проверяя пульс.
— Всю! — подтвердила она и вдруг подозрительно прищурилась. — А откуда вы знаете?
— У меня таких писем в столе уже тридцать штук, — устало признался Пётр Николаевич. — Каждую весну, как только «всё возрождается игриво», у меня половина отделения превращается в зимородков и начинает рассылать банальные депеши. Одна дама даже пыталась уйти «комком снежным» с лестницы второго этажа. Еле гипс потом наложили.
Пациентка сдулась. Драматический нимб над её головой мигнул и погас.
— И что, даже Жан Маре не поможет? — тихо спросила она.
— Маре умер в девяносто восьмом, — жестоко напомнил врач. — А вы живы, и у вас по графику каша. Овсяная. Без слез и точек.
— Но как же кино? — она сделала последнюю попытку спасти эстетику момента. — Ведь всё должно закончиться красиво…
— Красиво — это когда анализы в норме, — Пётр Николаевич развернулся к выходу. — Людочка, проследите, чтобы птицу с подоконника убрали. А то она ей завтра ещё и Есенина нащебечет, а у нас в отделении и так перебор с поэтическими натурами.
Синица, почувствовав неладное, в последний раз клюнула сало и, совершив сложный пируэт в воздухе, улетела в сторону вымышленного горизонта.
— Вот видите! — воскликнула пациентка. — Она слилась с небом! Невесомо!
— Она просто полетела за добавкой, — бросил доктор уже из коридора. — А вы пишите письмо. Только, умоляю, без точек. Поставьте хоть один восклицательный знак, проявите волю к жизни.
Вечер опускался на больничный корпус. В палате номер четыре кто-то тихо вздохнул, вывел на салфетке: «Я вас люблю. Всё равно...» и, подумав, добавил: «P.S. Купите кефир».
Кино закончилось. Начинался ужин.
Сандро! Я ухахатываюсь!)))) Очень смешно!)))
Спасибо, повеселил! Тут один финал должен был быть! Тут их два. Это был пробный вариант, хотела посмотреть, какой лучше. Инет кончился. Ночью деньги положить не получилось. Так, в черновом варианте и пошло. Я думала и не напечатался вовсе) А теперь, какой удалять и не знаю!) После твоего рассказа придется оставить так, как есть)) Что скажешь?)
Слушай, а ты эстет! ) И про Орфея Жана Кокто знаешь! ) Финал второй убрала, несмотря на твое произведение. ))
Так может и мою пародию убрать?
Я так смеялась!)) Особенно в начале юморески. Я даже предположить не могла, что можно воспринять стих, как обращение сумасшедшей к врачу! ) Хотя, когда писала стихи, сама переживала, вошла в состояние.)
Но я не воспринимаю, как пародию - пародии злые. Это хохма, смешная история, добрая и трогательная) Мне так показалось)
А пародии в искусстве я терпеть не могу. Злую сатиру. Может, только в политических дебатах приемлю.
Потом, история выдуманная, фантазия... Если бы была конкретная ситуация и герой, юмор был бы неуместен.)
Прощальные стихи. Но непонятно, действительно прощальные перед смертью или все же это стихи для любимого, чтобы он был более внимательным и чаще приходил. Оно с улыбкой и легкой иронией.;) Возможно, ты этого не хотела, но так получилось.;)
Ну да, возможно... Я же еще не умирала. Перед смертью не до юмора(
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Уж простите, Луиза, но не откроем. По причине пацифистских демаршей двухлетней давности. На страничке тов. Накахокку инфа о том, кого за это благодарить. Так что пирожковые вполне можно бубенить и в ленте. Произведение - тема. Комментарии - ее развитие. Ничего особенного.
Это название одного японского духа (ёкая) - Мокуморэн – переводится как "сплошные глаза". Живёт в старых сёдзи (бумажных межкомнатных перегородках). Чтобы от него избавиться, нужно заделать все дыры в перегородках. Про него ходит множество баек. Один странник нашел заброшенный дом и решил в нем заночевать. Все время ему казалось, что за ним наблюдают. Завернулся в старые татами и уснул. А утром обнаружил, что мокуморэн похитил его глаза, прибавив их к множеству своих. Вы когда пугаете меня страшилками про хакершу, я всегда вспоминаю этого Мокуморэна.