Науки делятся на естественные, неестественные и противоестественные

(Лев Ландау)

Комментарии к моим произведениям

29.06.2026 18:12 Baas
Ого как много читателей и откликов. Умеешь ты пробить поэзией толстую шкуру читателя. Это в двенадцатом году написано? Здорово. Юное такое и парижское)
Прощай, Париж автора Rusalka

18.06.2026 18:29 Sandro
Уважаемые модераторы, мой комментарий мистическим образом затроился.
Буду очень признателен, если вы удалите два случайных дубля!
Прощай, Париж автора Rusalka

18.06.2026 18:08 Limerika
Сандро, спасибо- как всегда, непередаваемо- мистическое и непереносимо грустное. С нотками утраченного и легким налетом ностальгии.
Прощай, Париж автора Rusalka

18.06.2026 17:53 Limerika
Луиза, простите, кнопка не переключилась. А хотелось 25. Париж- это образ и символ, скорее метафизический, чем реальный.
Прощай, Париж автора Rusalka

18.06.2026 16:24 Sandro
Комментарий удален модератором
Прощай, Париж автора Rusalka

18.06.2026 16:24 Sandro
Комментарий удален модератором
Прощай, Париж автора Rusalka

18.06.2026 16:23 Sandro
Часть первая: Инвентаризация пустоты

Пространство имело форму вытянутого, скошенного к основанию гроба. Сто шестьдесят шагов по периметру, если держаться ближе к стропилам, и чуть меньше девяноста — если идти по осевой линии, где потолок еще позволял не пригибать голову. На чердаке пахло сухим, пережженным за сто лет деревом, известковой крошкой и той специфической, почти осязаемой пылью, которая образуется исключительно из истлевшего человеческого текстиля, чешуек кожи и старой бумаги. Это был запах долгого, неподвижного времени, которое никуда не текло, а просто наслаивалось сантиметр за сантиметр на вещи, потерявшие свои имена.

Антон поднялся сюда ровно в четырнадцать часов. У него в кармане лежал блокнот с карандашом, в левой руке он держал тяжелый, профессиональный фонарь с галогеновым контуром, в правой — смартфон с открытым списком контактов. В списке под буквой «О» значился оценщик — некто Илья, чьи интонации по телефону отдавали той специфической, вкрадчивой сухостью, которая свойственна людям, привыкшим извлекать чужие семейные драмы из заплесневелых подвалов и переводить их в рублевый эквивалент.

План Антона отличался той механической ясностью, которую сам он считал признаком здорового рассудка. Описать, зафиксировать на камеру, вызвать представителя конторы, подписать акт очистки помещения. Огромная квартира этажом ниже уже была выставлена на торги; оставался этот аппендикс, прабабкино гнездо, куда никто не заглядывал с конца семидесятых годов прошлого века. Три поколения семьи копили здесь то, что сиюминутно казалось ценным, а в исторической перспективе превратилось в сухой остаток чужих жизней.

— Начнем с хлама, — произнес Антон вслух. Собственный голос показался ему плоским, как картонный срез.

Он двинулся от левого угла, методично подсвечивая балки. Первый сектор: подшивки журналов. «Нива» за 1912 год, «Огонек» военных лет, завернутый в серую мешковину, кипы советских иллюстрированных еженедельников. Бумага по краям пошла бурыми, трупными пятнами грибка. Антон коснулся пальцем верхнего корешка — труха. Он сделал пометку в блокноте: «Сектор 1. Периодика. Утилизация».

Следующим объектом было кресло. Массивное, с дубовыми подлокотниками, обтянутое когда-то пунцовым, а ныне неопределенно-грязным велюром. Правый бок просел, из лопнувшего шва торчала конская грива, перемешанная со ржавыми пружинами. Антон навел объектив телефона, сделал три кадра с разных ракурсов. Оценщику такое могло быть интересно только в качестве дров или основы для глубокой реставрации, если каркас не побит точильщиком.

— Посмотрим, что в ящиках, — пробормотал он, продвигаясь дальше, туда, где скат крыши опускался почти к самому полу, заставляя вставать на колени.

Здесь, в глубокой тени, куда не доставал блеклый свет от единственной сорокаваттной лампочки, подвешенной на скрученном проводе у входа, стоял узкий, окованный по углам потемневшей латунью сундучок. Его поверхность была покрыта слоем серой пыли толщиной в палец. Антон провел ладонью — под пальцами осталась жирная, графитовая полоса. Замка не было. Накладная петля просто висела на ржавом гвозде, заменяющем шкворень.

— Открывайся, — выдохнул он.

Он откинул крышку. Дерево сухо скрипнуло, изнутри пахнуло нафталином и сухими травами, но этот запах тут же растворился в общей массе чердачного застоя.

На самом верху лежала дамская шляпка.

Антон аккуратно, затаив дыхание, взял ее за широкие поля. Четверть века работы с документами приучила его к осторожности с ветхими материалами, но здесь фетр оказался на удивление крепким, хоть и потерял свой первоначальный радикально-черный цвет, перейдя в оттенок мокрого шифера. Слева к тулье было приколото длинное, изогнутое перо. Оно выглядело мертвым — ворсинки склеились, ость истончилась, превративсь в серый пепел. Антон повернул шляпку к свету. Внутри, на шелковой подкладке, едва читалось золотое тиснение модного дома, чье имя давно стерлось из памяти живых.

— Зачем это здесь? — спросил он темноту под стропилами.

Ответа не последовало. Он аккуратно отложил шляпку на чистый лоскут простыни, которой было накрыто соседнее кресло, и снова заглянул в сундучок. На дне, завернутый в обрывок плотной, явно заграничной бумаги, лежал небольшой предмет. По форме — округлый, тяжелый флакон из массивного янтарного стекла. Крышка — граненая, в форме перевернутого сердца — сидела плотно, словно притертая намертво сто лет назад. На самом донышке плескалась густая, почти черная, смолистая жидкость, похожая на деготь или старую олифу.

На наклонном плечике флакона сохранилась наклейка. Настоящая бумага верже, пожелтевшая, со слегка обтрепанными краями. Текст был написан от руки, быстрыми, каллиграфическими чернилами, которые со временем выцвели из фиолетовых в грязно-коричневые:

«Mitsouko. Guerlain».

Антон перехватил флакон поудобнее. Пальцы ощутили холод старого хрусталя. Он потянул за крышку — она не поддалась. Тогда он обернул ее краем рубашки и с усилием крутанул. Раздался сухой, щелкающий звук, словно сломалась невидимая тонкая кость. Воздух внутри чердака мгновенно изменился.

Это не было парфюмерным запахом в современном понимании — никакой спиртовой легкости или кондитерской сладости. Это был удар. Тяжелый, влажный, плотный аромат спелого, почти перезревшего персика, который разрезали ржавым ножом на дубовой доске. Вслед за фруктовой плотью пошла глухая, сырая волна — так пахнет мох, сорванный со ствола дерева в октябрьском лесу, горькая бергамотовая корка и старая, дорогая кожа, которую долго держали в сырости. Запах был настолько осязаемым, что Антону показалось, будто он сделал глоток густого, маслянистого настоя.

— Ничего себе, — прошептал он, чувствуя, как в горле пересохло.

Под тем местом, где лежал флакон, обнаружилась тетрадь. Плотный кожаный переплет с клапаном, разбухший от сырости, углы стерты до марли. Страницы были неровными — часть из них представляла собой вложенные внутрь отдельные листы разного формата, от плотного ватмана до тонкой, почти прозрачной папиросной бумаги.

Антон сел прямо на пыльный пол, скрестив ноги. Натянул рукава куртки на ладони, чтобы не оставлять следов на старой коже, и открыл тетрадь посередине.
Часть вторая: Парижский манускрипт

«14 октября 1919 года. rue Lepic» — прочитал он первую строчку. Почерк был женским, летящим, с характерными ятями и длинными хвостами у букв «д» и «з».

— Вы не понимаете, Луиза, — сказал он, даже не повернувшись ко мне. Он стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу, и на его лопатках через тонкую, грязную рубашку проступали кости. Так отчетливо, словно их вырезали из дерева анатомическим ножом. — Этот город не пахнет духами. Он пахнет скипидаром, жареным луком из лавок внизу и конским потом. Все остальное — выдумка тех, кто никогда не поднимался выше бульвара Клиши.

— Но я только что купила их, Амедео, — я держала флакон в ладонях, он был еще теплым от моих пальцев. — Старик парфюмер на rue Lepic сказал, что это имя японской принцессы из романа. Mitsouko. Это значит "тайна". Зачем вы спорите?

— Тайна? — он резко обернулся. Его лицо, вытянутое, с темными провалами глаз, казалось маской, которую забыли раскрасить. — Нет никаких тайн, Луиза. Есть только свет, который падает на ваше плечо под определенным углом, и моя неспособность поймать его до того, как наступит вечер. Покажите мне ваши руки.

Я послушно протянула запястья. Он подошел, дергано, как марионетка с перерезанными нитями, взял мою левую руку за пальцы и приблизил к своему лицу. Его дыхание было горячим и сухим, от него пахло дешевым табаком и кислым вином.

— Ну вот, — произнес он, отпуская мою руку так резко, словно обжегся. — Это запах места, откуда все уже уехали. Зачем вы носите на себе чужие похороны?

— Это не похороны, это персик, — я попыталась засмеяться, но смех вышел жидким, ненужным. — И мох.

— Это осень, которая никогда не кончится, — отрезал он, возвращаясь к мольберту. — Садитесь. Не двигайтесь. Мне нужно ваше левое ухо и линия шеи до того, как дождь окончательно смоет фонари на улице.

Антон перевернул страницу. Бумага хрустнула, один из вложенных листков чуть не выскользнул на пол. Это был счет из прачечной на бульваре Монпарнас, датированный ноябрем того же года. На обороте — набросок углем: мужской профиль с длинным носом и низко надвинутой шляпой.

— Почему у вас все лица без зрачков, Амедео? — спросила я, когда шея затекла так, что каждый вдох отзывался болью между лопатками. — Это страшно. Как будто вы рисуете слепых. Или мертвых.

Он не отрывал угольного карандаша от листа. Звук был сухим, шуршащим, похожим на шаги насекомого по сухой листве.

— Потому что зрачки мешают видеть душу, — проговорил он своим монотонным, глухим голосом. — Когда я вижу ваши глаза, я вижу цвет, вижу зрачок, вижу отражение окна. Это анатомия, Луиза. Это физиология. А мне нужно то, что останется от вас, когда вас здесь не будет. Когда вы уедете в свою холодную Россию, к вашим сумасшедшим князьям и снегу по колено. Что останется? Только эта линия. И этот ваш нелепый запах, от которого у меня раскалывается голова.

— Вы грубы, — я встала и подошла к столу, где стоял его стакан с недопитым абсентом. Мутная, зеленоватая жижа на дне выглядела ядовитой.

— Я не груб, я просто голоден, — он бросил уголь на пол, и тот раскололся на три части. — Жанна опять забрала все деньги, которые прислал Леопольд. Ей нужно покупать молоко для ребенка. А мне нужно три франка на холст. Если я не достану холст до завтра, я буду рисовать на обоях. Или на вашей тетради. Хотите, я изгажу вашу тетрадь своими мертвецами?

— Не нужно, — я вытащила из ридикюля серебряную монету в пять франков и положила ее на край стола, рядом с засохшей коркой хлеба. — Это последние. Больше у меня нет. Отец не прислал перевод в этом месяце. Из Петрограда нет никаких известий, только слухи. Говорят, там стреляют прямо на улицах.

Он посмотрел на монету, потом на меня. Его глаза, те самые, которые он отказывался рисовать у других, на мгновение стали живыми — в них промелькнуло что-то похожее на животный, загнанный страх.

— Спасибо, Луиза, — тихо сказал он. — Вы хорошая. Но духи у вас отвратительные. От них пахнет неотвратимостью. Как будто поезд уже стоит на платформе, а машинист проверяет часы.

Антон поднял глаза от текста. За узким, засиженным мухами чердачным окном расстилался типичный вид северного города: ровные, серые крыши, покрытые оцинкованным железом, трубы котельных, блеклое, словно выстиранное небо, на котором не было ни единого облака, но которое все равно умудрялось выглядеть пасмурным. Это был Петроград-Ленинград-Петербург — город, который трижды менял имя, но так и не избавился от своей сырой, известковой изнанки. Никакого Монмартра. Никаких лавок на rue Lepic. Только монотонный гул проспекта где-то далеко внизу.

He снова опустил взгляд на страницу. Почерк здесь стал крупнее, буквы ломались, словно рука писавшего сильно дрожала от холода или волнения.
Часть третья: До дна

«4 января 1920 года»

Сегодня холодно так, что замерзает вода в умывальнике. В кафе «Ротонда» не топят, все сидят в пальто и шляпах, пар идет изо рта, когда заказывают кофе. Мы сидели у самого окна. Амедео пришел поздно, его пальто было застегнуто на одну пуговицу, шарфа не было. Он кашлял — страшно, натужно, хватаясь рукой за грудь, словно внутри у него что-то отрывалось с мясом.

— Вам нельзя выходить на улицу, — сказала я, пытаясь обнять его за плечи, но он оттолкнул меня. Резко, зло.

— Оставьте меня, Луиза. Все кончено.

— Что кончено?

— Свет, — он посмотрел в окно, где сквозь серую изморозь едва пробивались желтые пятна уличных фонарей. — Его больше нет. Он стал грязным. Как эта жижа на дороге. Я больше не могу его разделять. Он слипается.

Я вытащила свой флакон. Я теперь всегда носила его с собой, как оберег. Мне казалось, что пока этот запах со мной, пока этот горький персик и сухой мох держатся на моей коже, ничего плохого не произойдет. Ни со мной, ни с ним, ни с этой нелепой комнатой на шестом этаже.

Я капнула на ладонь и протянула ему.

— Понюхайте. Помните, вы говорили про поезд?

— Оставьте...

Он припал лицом к моей руке. Долго, почти минуту, он не двигался. Я чувствовала, как его сухие, потрескавшиеся губы касаются моей кожи. Когда он поднял голову, на его глазах были слезы — первые и единственные слезы, которые я видела у этого человека.

— Это Mitsouko, — прошептал он. — Да. Японская принцесса, которая ждет мужа с войны, зная, что он не вернется. Парфюмер не соврал. Это запах верности делу, которое заранее проиграно.

— Почему проиграно? — у меня перехватило дыхание.

— Потому что завтра вы уезжаете, — он выпрямился и посмотрел на меня своими пустыми, страшными глазами. — Ваша прислуга уже уложила чемоданы. Я видел их внизу, у входа в отель. Большие, кожаные, с наклейками Северного экспресса. Вы возвращаетесь в свой ад, Луиза. А я остаюсь в своем.

Я не нашлась, что ответить. Это была правда. Отец прислал телеграмму через Стокгольм. Деньги кончились окончательно, наше имение под Лугой сожжено, но в Петрограде осталась квартира на Каменноостровском, которую каким-то чудом еще не уплотнили. Нас ждали. Нас звали назад, туда, где не было ни абсента, ни рисунков на обоях, ни света, о котором можно было думать двадцать четыре часа в сутки.

— Амедео...

— Идите, — сказал он, отворачиваясь к окну. — И не оставляйте мне денег. Они мне больше не нужны. Леопольд обещал принести дрова вечером. Если не принесет — я сожгу подрамники.

Я встала. Мои ноги были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Я шла к двери, и мне казалось, что за мной тянется шлейф — шлейф из горькой коры, осенних листьев и умирающих персиковых садов. Последнее, что я услышала, был его кашель, перешедший в глухой, удушливый хрип.

Антон быстро перелистнул несколько страниц, заполненных какими-то путевыми заметками, списками станций: Штеттин, Ревель, Ямбург. Текст становился все более скупым, сухим, почти телеграфным. Луиза возвращалась в Россию, которая уже не была Россией, а превращалась в огромную, голодную строительную площадку нового мира, где для флаконов парфюмерного дома Guerlain просто не оставалось физического пространства.

Последняя запись была сделана карандашом, очень мелко, на внутренней стороне задней обложки. Дата стояла мартовская, 1920 год. Квартира на Петроградской стороне.

«24 марта»

Приехал кузен Коля из Выборга. Привез газету. Там написано, что Амедео умер двадцать четвертого января в больнице для бедных. Коксовый плеврит. Ему было тридцать пять лет. Жанна выбросилась из окна на следующий день, будучи на девятом месяце.

Я сижу у окна. За окном — серый снег, лед на Неве еще не сошел, он грязный, с навозными кучами. Мои духи почти кончились. На донышке осталась густая смола, которая не хочет выливаться. Я храню этот флакон в сундуке, под старой черной шляпой, которую я купила на rue Lepic в тот день, когда мы познакомились.

Иногда я открываю его. И тогда мне кажется, что вся эта комната, весь этот лед, все эти пайки по карточкам и люди в кожаных куртках с револьверами — все это сон. А настоящая жизнь — там, где идет дождь, размывая фонари, и где Амедео, голодный и злой, дорисовывает мою длинную шею, сердясь на то, что свет уходит слишком быстро.

Антон дошел до самого конца. Между последней страницей и подкладкой обложки был вложен плотный лист рисовальной бумаги. Он вытащил его пальцами, стараясь не помять края.

Это был рисунок. Карандаш, несколько уверенных, быстрых линий, которые за сто лет не потеряли своей графической силы. Женское лицо. Невероятно вытянутое, почти эллиптическое, с длинным, тонким носом и раскосыми, абсолютно пустыми глазами — без зрачков, без радужки, просто два чистых миндалевидных контура. Рот со слегка опущенными уголками, выражающий не то скорбь, не то глубокое, надменное безразличие. На голове — шляпка с широкими полями, наклонно сдвинутая влево, и одно перо, уходящее вверх, за край листа.

Антон медленно повернул голову. На белой простыне, в трех десятках сантиметров от его колена, лежала эта самая шляпка. Чёрный фетр, ставшая серой ость пера, изгиб тульи. Все совпадало с точностью до миллиметра.

Он посмотрел на рисунок.
Потом на шляпку.
Потом снова на рисунок.

Подписи автора не было, если не считать маленькой, едва заметной монограммы в правом нижнем углу: две буквы «А.М.», переплетенные между собой так, что они походили на топографический знак или клеймо мастера.
Часть четвертая: Оценка имущества

Время на чердаке замерзло окончательно. Антон не знал, сколько он так просидел — полчаса, час или вечность. Экран телефона, лежавшего на полу, периодически вспыхивал — приходили уведомления из рабочих чатов, кто-то требовал согласования договоров, Илья-оценщик прислал сообщение: «Буду у вас к семнадцати часам, подготовьте документы на недвижимость».

Антон не ответил. Он сидел на корточках, вдыхая густой, тяжелый аромат, который теперь, кажется, пропитал всю его одежду, волосы и кожу. Mitsouko. Запах столетней давности, который вырвался из своего стеклянного заточения и теперь медленно, но неотвратимо уничтожал всю ту аккуратную, каталогизированную реальность, которую Антон так тщательно выстраивал вокруг себя последние годы.

Все эти коробки с фарфором, продавленные кресла, подшивки «Нивы» — все это вдруг потеряло свою товарную стоимость. Оно перешло в иное качество. Качество свидетельства о чьем-то упрямом, зафиксированном на бумаге бессмертии, которое невозможно было сосчитать или внести в инвентарный лист.

Он взял флакон, посмотрел сквозь него на сорокаваттную лампочку. Янтарное стекло вспыхнуло изнутри глубоким, кровавым оттенком. На самом дне темный осадок казался застывшей лавой.

— Ну что, Луиза, — тихо сказал Антон, и его голос больше не казался ему плоским. Он обрел объем, резонируя со старыми балками чердака. — Похоже, оценка откладывается.

Он встал, чувствуя, как затекли колени. Аккуратно положил рисунок обратно в тетрадь, закрыл кожаный клапан. Тетрадь и флакон он поместил обратно в сундучок, сверху прикрыл их черной шляпой с серым пером. Металлическая петля со скрипом опустилась на ржавый гвоздь.

За окном чердака петербургское небо окончательно налилось свинцом. Начинались сумерки — те самые, которые сто лет назад на другом конце Европы размывали уличные фонари на Монмартре. Антон подошел к окну, прижался лбом к холодному, покрытому пылью стеклу.

Там, внизу, на асфальте, парковалась белая иномарка. Из нее вышел человек в коротком пальто с кожаной папкой в руках — Илья, оценщик чужих жизней. Он запер машину, нажал на кнопку брелока, та пискнула, и этот короткий, электронный звук долетел даже до шестого этажа.

Антон смотрел на него сверху вниз, и ему казалось, что этот человек внизу — ненастоящий. Что он состоит из картона и пикселей, как и весь этот проспект, все эти вывески магазинов, весь этот современный, суетливый, плоский мир, в котором не было места для лиц без зрачков и для света, ради которого можно было умереть с голоду в тридцать пять лет.

А настоящий мир был здесь. Он пах горьким персиком, мокрым мхом и старым деревом. Он медленно уходил в воздух сквозь щели в рассохшейся крыше, растворяясь в сером небе, унося с собой последнее, что осталось от Луизы, от ее безумного итальянского художника и от города, куда никто никогда не возвращается.

Антон повернулся спиной к окну, взял фонарь и пошел к выходу, даже не пытаясь затушить лампочку. Пусть горит. Всегда о свете, Луиза. Больше не о чём думать.
Прощай, Париж автора Rusalka

16.06.2026 11:48 antisfen
Париж - мой любимый город. Хороший стих. Модильяни - любимый художник моей мамы. Есть хороший фильм о нём «Монпарнас, 19» с Жераром Филипом.
Прощай, Париж автора Rusalka

28.05.2026 05:54 vvm
Отлино
Венский Люцифер автора Rusalka

25.05.2026 22:30 SemPer
уйти весной совсем не диво,
но тяготит прощальный ритуал,
растаять льдинкой так красиво,
и пожалев о всём, что проморгал.
в преддверии ухода пожелав
всего того, чему уже не сбыться,
и в небо отпуская журавля,и из рукава- синицу
Блок, улица, туман, больница автора Rusalka

25.05.2026 21:47 Baas
Мне показалось очень трогательной эта волшебная музыка. В каждой женщине живёт эта музыка и эта магия)
Венский Люцифер автора Rusalka

23.05.2026 22:16 Neil
Я читал под музыку. Впечатлило! Тебе обязательно надо сделать мелодекламацию и клип. Потому как музыка уже театральная, с наложенными шумами, и стихи, с ярко выраженным видео рядом.
Венский Люцифер автора Rusalka

22.05.2026 15:36 antisfen
Красиво!
Венский Люцифер автора Rusalka

20.05.2026 08:12 Baas
Пишу это у тебя: ты большая молодец!
Рассказ автора Rusalka

11.05.2026 16:41 Neil
Трогательно. Рассказ простой, но стихи об этом надо было написать.
Рассказ автора Rusalka

10.05.2026 23:46 natasha
О.. извините, выше это не вам коммент, это к оригиналу.
Блок, улица, туман, больница автора Rusalka

10.05.2026 23:44 natasha
Ой, блокулицы, блокулицы мои..)) Правда, можно слитно написать, сразу будет понятно, где дело происходит))
Блок, улица, туман, больница автора Rusalka

09.05.2026 18:02 Limerika
Мы- поколение третье,
Но надо помнить всегда:
Если сейчас у нас мирно,
То где-то идет война...
Рассказ автора Rusalka

05.05.2026 10:12 antisfen
Сандро, как всегда, восхитил с этим кефиром. Кот получил котлету, а я - приступ припадочного смеха.
Блок, улица, туман, больница автора Rusalka

05.05.2026 10:07 antisfen
Хороший стих!
Блок, улица, туман, больница автора Rusalka

03.05.2026 02:49 Neil
Прощальные стихи. Но непонятно, действительно прощальные перед смертью или все же это стихи для любимого, чтобы он был более внимательным и чаще приходил. Оно с улыбкой и легкой иронией.;) Возможно, ты этого не хотела, но так получилось.;)
Блок, улица, туман, больница автора Rusalka

02.05.2026 17:54 Sandro
ЭФФЕКТ СИНИЦЫ, ИЛИ КИНО И МАRE

— Пётр Николаевич, у нас в шестой палате опять инцидент, — медсестра Людочка поправила колпак и выразительно закатила глаза. — Пациентка изволит прощаться с миром. Причём делает это в рифму и с привлечением французского кинематографа.

Заведующий отделением Пётр Николаевич, человек с лицом старой подошвы и душой усталого волкодава, вздохнул. Он только что собирался выпить кофе, но «прощание с миром» входило в стоимость стационара, поэтому пришлось вставать.

— Опять Эвридика? — угрюмо спросил он, накидывая халат.

— В этот раз ещё и синица, — добавила Людочка. — Утверждает, что птица на подоконнике зачитывает ей неопубликованного Блока. И требует позвать какого-то Жана. Фамилия на «М».

— Маре? — Пётр Николаевич споткнулся о порог. — Господи, ну почему в моё дежурство всегда попадаются любительницы ретро-кино? Почему не Том Харди? Почему не Безруков, в конце концов?

Они вошли в палату. Пациентка, облачённая в больничную сорочку с таким видом, будто это хитон для самосожжения, сидела на кровати и драматически смотрела в окно. На подоконнике действительно сидела синица, которая с выражением глубокого экзистенциального кризиса созерцала кусок несоленого сала.

— С добрым утром, — бодро сказал Пётр Николаевич, заглядывая в карту. — Ну, как наши «заморочки»? Всё ещё планируем таять во тьме походкой вора?

Пациентка медленно, как в замедленной съёмке фильма «Орфей», повернула голову. Глаза её были сухи, но полны такого пафоса, что в палате резко упало атмосферное давление.

— Вы не понимаете, доктор… — прошептала она голосом, в котором слышался шелест увядающих лилий. — Весна. Река течет бурливо. Я ухожу на заре. Синица подтвердит.

— Синица занята салом, — отрезал Пётр Николаевич. — А река у нас под окнами не течёт, там канализацию прорвало в Аптечном районе Зареченска, отсюда и «туман». Кстати, насчёт вашего ухода. Вы пойдёте на цыпочках, как и планировали, но не во тьму, а на рентген. Вторую неделю ловим, Эвридика вы наша недоделанная.

— Я оставлю вам письмо! — воскликнула пациентка, хватаясь за сердце. — Две строчки! Там будут точки! Много точек! Я вас люблю!

— Всю жизнь? — уточнил доктор, проверяя пульс.

— Всю! — подтвердила она и вдруг подозрительно прищурилась. — А откуда вы знаете?

— У меня таких писем в столе уже тридцать штук, — устало признался Пётр Николаевич. — Каждую весну, как только «всё возрождается игриво», у меня половина отделения превращается в зимородков и начинает рассылать банальные депеши. Одна дама даже пыталась уйти «комком снежным» с лестницы второго этажа. Еле гипс потом наложили.

Пациентка сдулась. Драматический нимб над её головой мигнул и погас.

— И что, даже Жан Маре не поможет? — тихо спросила она.

— Маре умер в девяносто восьмом, — жестоко напомнил врач. — А вы живы, и у вас по графику каша. Овсяная. Без слез и точек.

— Но как же кино? — она сделала последнюю попытку спасти эстетику момента. — Ведь всё должно закончиться красиво…

— Красиво — это когда анализы в норме, — Пётр Николаевич развернулся к выходу. — Людочка, проследите, чтобы птицу с подоконника убрали. А то она ей завтра ещё и Есенина нащебечет, а у нас в отделении и так перебор с поэтическими натурами.

Синица, почувствовав неладное, в последний раз клюнула сало и, совершив сложный пируэт в воздухе, улетела в сторону вымышленного горизонта.

— Вот видите! — воскликнула пациентка. — Она слилась с небом! Невесомо!

— Она просто полетела за добавкой, — бросил доктор уже из коридора. — А вы пишите письмо. Только, умоляю, без точек. Поставьте хоть один восклицательный знак, проявите волю к жизни.

Вечер опускался на больничный корпус. В палате номер четыре кто-то тихо вздохнул, вывел на салфетке: «Я вас люблю. Всё равно...» и, подумав, добавил: «P.S. Купите кефир».

Кино закончилось. Начинался ужин.
Блок, улица, туман, больница автора Rusalka

02.05.2026 11:41 vyrru
класс! Спасибо!
Блок, улица, туман, больница автора Rusalka

29.04.2026 17:22 Neil
Это уже твоя тема, Луиза! :)
Когда устану говорить я прозой автора Rusalka

28.04.2026 21:17 vyrru
Рад, что мои стихи вдохновляют и тебя и Сандро!
Когда устану говорить я прозой автора Rusalka

27.04.2026 19:44 vgm
Добрый день.
С наступающими праздниками!
Добра, солнечных дней и радости творчества.

С уважением Валерий
Когда устану говорить я прозой автора Rusalka

26.04.2026 07:22 Baas
У тебя явно лучшее. Хотя и у Мельника неплохо совсем)
Когда устану говорить я прозой автора Rusalka

24.04.2026 13:56 antisfen
Упоминание Овидия очень порадовало. Сравнеие со снегом тоже хорошо.
Когда устану говорить я прозой автора Rusalka

30.03.2026 22:28 Baas
Луиза, здорово. Ты уже Сандро заткнула за пояс в области обороток)
Февраль (шутка) автора Rusalka

30.03.2026 12:01 antisfen
Страстно и слегка иронично. Отдаю последнюю рубаху), т. е. последние 10 баллов.)
Февраль (шутка) автора Rusalka