Булонским лесом

Сегодня третий день единого дня и дворник протрезвел уже)

 20.09.2026 18:31   nevsky  

О да, и у него таки произошла элекция:)))

Пьяный дворник - стереотип. Мы, в основном, уже почти не пьём.(внезапная рифма) Конечно, можно пивка жахнуть, но не очень много)

 20.09.2026 18:33   nevsky  

Вот подумал тут, откуда в стихе возник этот пьяный дворник.
И понял, что он просочился из песни моих земляков "Агата Кристи" "Эпидемия".
Только там он служил...тадам! Сторожем.
Вот такой путь у гражданина)))

Хотя, у АК есть и песня, собственно "Дворник".
Только там он не пьяный, а милый.
Такие дела)))

 20.09.2026 18:34   nevsky  

А то, что появился новый тип дворника - непьющий, это же хорошо)))
Крепче и точнее метла:)))

Булонским лесом

Корнет Арман де Сент-Эрблен шёл по аллее Булонского леса и мял в руках кепку.

Кепка была не его. Кепка вообще ничья не была — она лежала на скамейке, и корнет машинально её подобрал, когда присел закурить. С тех пор он нёс её в руках, не зная, что с ней делать. Выбросить казалось неприличным. Надеть — невозможным. Так и шёл: со смятой кепкой и выражением лица, которое лучше всего описывалось словом «хмуро».

Был октябрь. Листья уже начали падать — не спеша, с достоинством, как люди, которые знают, что их время прошло, но не видят причин устраивать из этого драму.

Вокруг шли люди.

Их было много. Слишком много для шести утра. Они несли бюллетени — кто в кармане, кто в портфеле, кто просто в кулаке, смяв в трубку. Они спорили. Они объясняли друг другу, почему всё пропало. Они объясняли, почему всё ещё не пропало. Они объясняли, почему пропадёт, если проголосуют не так.

Корнет остановился у статуи героя.

Герой был бронзовый, сидел на коне и смотрел куда-то вдаль с выражением человека, который очень устал от того, что его поставили сюда навсегда. Морда коня тоже выражала усталость. Голубь сидел на голове героя и, судя по всему, чувствовал себя единственным существом во всём этом парке, которое понимает, что происходит.

— За кого? — спросил прохожий, поравнявшись с корнетом.

Корнет обернулся.

— Что?

— За кого голосуете?

— Я не голосую.

Прохожий посмотрел на него с интересом.

— Совсем?

— Совсем.

— А почему?

Корнет задумался. Вопрос был хороший. Ответа не было.

— Потому что я не понимаю разницы, — сказал он наконец.

— Между кем?

— Между всеми.

Прохожий кивнул так, словно услышал что-то глубокомысленное, и пошёл дальше.

Корнет посмотрел ему вслед. Потом на статую. Потом на кепку в своих руках.

«И те, и те, и те», — подумал он.

И пошёл дальше.

Булонский лес был единственным местом в городе, где сегодня можно было не знать, кто победил. Потому что здесь никто не побеждал. Здесь просто падали листья.

Арману де Сент-Эрблену было сорок три года, и он совершенно не понимал, как оказался в этом времени.

Он не был аристократом в том смысле, который предполагает деньги. Титул у него был — какой-то дальний, запылённый, доставшийся от двоюродной бабушки вместе с сундуком, в котором лежали три шпаги, две Библии и портрет неизвестного мужчины в парике. Шпаги он иногда носил. Одну. Сначала это выглядело как жест. Потом как привычка. Потом как диагноз.

Работал он — вернее, числился — в архиве. Архив был маленький, пыльный и никому не нужный. Идеальное место для человека, который не хочет участвовать в истории.

Но история решила иначе.

Выборы должны были состояться в четверг. Уже неделю город сходил с ума. На каждом углу висели плакаты с лицами людей, которые обещали одно и то же разными словами. Слова были разные, но лица — одинаковые. Усталые, озабоченные, готовые к переменам и одновременно смертельно боящиеся их.

Корнет шёл на работу через площадь, где стояли урны для голосования. Урны были прозрачные — символ честности, как объяснил кто-то в газете. Сквозь прозрачные стенки было видно, что урны пусты.

— Голосуем! Голосуем! — кричал человек с мегафоном. — Ваш голос важен!

— Для кого? — спросил корнет, не останавливаясь.

Человек с мегафоном на секунду замер.

— Для всех!

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть!

Корнет кивнул и пошёл дальше.

На работе было тихо. Архив стоял закрытый — всех сотрудников отправили на участки в качестве наблюдателей. Корнет был единственным, кто отказался.

— Вы понимаете, что это выглядит подозрительно? — сказала ему начальница, мадам Фонтен, женщина с лицом человека, который видел всё и ничему не удивился.

— Что именно?

— То, что вы не идёте.

— Я не иду, потому что не хочу.

— Именно это и подозрительно.

Он посмотрел на неё.

— Мадам, я не голосую не потому, что я против. Я не голосую потому, что мне всё равно.

— Это ещё хуже.

— Почему?

— Потому что равнодушие — это тоже позиция. И обычно самая опасная.

Корнет хотел возразить, но понял, что не может. В её словах было что-то неприятно верное.

Он вышел на улицу.

Первое, что сделал корнет, — решил разобраться.

Это было ошибкой.

Он купил газеты. Все. Их было семь. В каждой на первой полосе было написано, что страна на краю пропасти. В трёх из них виноваты были одни. В трёх других — другие. В седьмой виноваты были все, включая читателя.

Он пошёл на встречу с кандидатом.

Кандидат был энергичен. Это было первое, что бросалось в глаза. Второе — что он не помнил, о чём говорил минуту назад.

— Мы изменим всё! — кричал он. — Мы вернём народу надежду!

— Как? — спросил корнет из зала.

Кандидат посмотрел на него с удивлением.

— Что «как»?

— Как вы вернёте надежду?

— Через перемены!

— Какие?

— Системные!

— Конкретно?

Кандидат задумался. В зале стало тихо.

— Вы, простите, кто? — спросил он наконец.

— Избиратель.

— Мы вас услышали.

И продолжил речь.

Корнет вышел.

На улице к нему подошёл агитатор.

— За кого будете голосовать?

— Ни за кого.

— Это ваш протест?

— Это моё безразличие.

— Прекрасно! — агитатор просиял. — Значит, вы против системы!

— Я не против системы. Я просто не хочу в ней участвовать.

— Это и есть протест!

— Нет.

— Есть!

— Нет.

— Есть!

Корнет посмотрел на него. Агитатор смотрел на корнета. Оба молчали.

— Хорошо, — сказал корнет. — Я против системы.

— Отлично! — агитатор протянул ему листовку. — Тогда голосуйте за нас!

Корнет взял листовку. На ней было написано: «Мы — против системы!»

Он перевернул её. На обороте: «Голосуйте за нас, чтобы система изменилась».

Он сложил листовку вдвое и положил в карман.

— Спасибо, — сказал он. — Вы мне очень помогли.

— Всегда рады!

Корнет пошёл домой.

Дома он сел в кресло и долго смотрел в стену.

Стена была пустая. На ней ничего не было написано. Ни обещаний, ни программ, ни призывов. Просто стена.

Это было лучшее, что он видел за день.

Утром он пошёл в Булонский лес.

Не потому, что хотел. Просто ноги сами принесли.

Лес был старый. Деревья стояли здесь дольше, чем все кандидаты вместе взятые. Они не обещали перемен. Они просто были.

Корнет шёл по аллее и смотрел на листья. Листья падали медленно, красиво, без всякого смысла. Просто потому, что пришло время.

На скамейке сидела женщина.

Она была не молода и не стара. Скорее — вне возраста. Одета она была так, словно вышла из другого времени и не нашла причин возвращаться. В руках у неё была чашка.

— Мате? — спросила она, когда корнет поравнялся.

— Что?

— Мате. Напиток. Хотите?

Он посмотрел на чашку. Потом на неё.

— Вы всегда здесь сидите?

— Всегда, когда выборы.

— Почему?

— Потому что здесь никто не голосует. Здесь просто пьют мате и смотрят на листья.

Она протянула ему чашку.

Он взял.

Мате был горький. Но не неприятный.

— Меня зовут Элоиза, — сказала женщина.

— Арман.

— Корнет?

— Бывший.

— Все мы бывшие, — сказала она. — Бывшие граждане, бывшие идеалисты, бывшие люди. Осталось только это.

Она обвела рукой лес.

— Что это?

— Убежище.

— От чего?

— От всего.

Корнет сел рядом.

Они долго молчали. Листья падали.

— Вы выглядите так, словно собираетесь покинуть цивилизацию, — сказала наконец Элоиза.

— Именно.

— Тогда вы опоздали. Цивилизация покинула вас ещё утром.

Он посмотрел на неё.

— Это шутка?

— Нет. Это диагноз.

Элоиза оказалась не одна.

В глубине аллеи, у старого пруда, сидела компания. Три женщины — все в шляпах, все с чашками, все с выражением лиц, которое говорило: «Мы видели всё, и нас это больше не удивляет».

— Это кокотки, — сказала Элоиза.

Корнет остановился.

— Простите?

— Кокотки. Не в том смысле, о котором вы подумали. В том смысле, что они кокетничают с жизнью. Иногда успешно. Иногда нет.

Они подошли.

— Мадам, — сказала одна из женщин, — вы привели мужчину.

— Он не мужчина. Он беглец.

— Тогда садитесь, — сказала вторая. — У нас как раз спор.

Корнет сел.

Спор был о политике.

— Я говорю, что все они одинаковые, — сказала первая кокотка, которую звали Мари. — Все обещают одно и то же.

— Нет, — возразила вторая, Жанна. — Они обещают разное. Просто врут одинаково.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Да.

— Нет.

Корнет слушал.

— А вы что думаете? — спросила третья, Клодин.

— Я думаю, что мне всё равно.

— Это позиция.

— Это отсутствие позиции.

— Это тоже позиция.

Корнет вздохнул.

— Вчера мне сказали то же самое.

— Кто?

— Все.

Кокотки переглянулись.

— Он наш, — сказала Мари.

— Он ещё не знает, — сказала Жанна.

— Узнает, — сказала Клодин.

Мари налила ему ещё мате.

— Вчера, — сказала она, — один господин три часа объяснял мне, почему страна погибнет без него.

— И что вы ответили?

— Что он прекрасно справляется с этой задачей самостоятельно.

Кокотки засмеялись.

Корнет не засмеялся.

Он думал.

Дворника звали Пьер.

Он был пьян. Не в том смысле, что не мог стоять. В том смысле, что не мог не философствовать.

Он сидел на скамейке и смотрел на листья.

— Они умнее людей, — сказал он, когда корнет проходил мимо.

— Кто?

— Листья. Они знают, когда пора уходить. Люди — нет.

Корнет остановился.

— Вы всегда здесь?

— Всегда. Я дворник. Это моя территория.

— И что вы делаете?

— Смотрю.

— На что?

— На то, как всё заканчивается. Каждый год. И каждый год начинается снова.

Он посмотрел на корнета.

— Вы хотите уехать?

— С чего вы взяли?

— У вас лицо человека, который ищет билет.

Корнет молчал.

— Есть корабль, — сказал Пьер. — «Метеор». Старый. Ходит с древних пирсов. Никому не нужен. Но ходит.

— Куда?

— Туда.

— Куда — туда?

— Туда, где ничего этого нет.

Он обвёл рукой город, который виднелся вдали — серый, шумный, полный людей с бюллетенями.

— Вы там были?

— Нет. Но я знаю тех, кто был.

— И что с ними стало?

— Они вернулись.

— Почему?

— Потому что там тоже люди. А люди везде одинаковые.

Он засмеялся. Потом закашлялся. Потом снова засмеялся.

— Но вы всё равно поедете, — сказал он.

— Почему?

— Потому что вам нужно увидеть это самому.

Корнет посмотрел на него.

— Вы странный дворник.

— Я пьяный дворник. Это разные вещи.

Пирсы были старые.

Настолько старые, что казалось, будто они помнят ещё те времена, когда корабли ходили не по расписанию, а по вдохновению.

«Метеор» стоял у дальнего причала.

Он был некрасив. Длинный, узкий, с облупившейся краской и трубой, которая смотрела куда-то вбок, словно ей было всё равно, куда плыть.

Корнет подошёл.

У трапа стоял человек в форме.

— Вы куда?

— Туда.

— Конкретнее.

— В свободу.

Человек посмотрел на него.

— Это не порт.

— Я знаю.

— Тогда куда?

Корнет задумался.

— А куда вы плывёте?

— По маршруту.

— Какому?

— Северо-северо-запад.

— Что там?

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем. Поэтому туда никто не плывёт.

— А вы?

— А я капитан. Мне положено.

Капитан был старый. Настолько старый, что казался частью корабля. Возможно, он им и был.

— Сколько стоит билет?

— Нисколько.

— То есть бесплатно?

— То есть нисколько. У нас нет билетов. У нас есть места. Если есть место — плывите.

— А если нет?

— Тогда не плывите.

Корнет посмотрел на корабль.

— Есть место?

— Есть. Но не для вас.

— Почему?

— Потому что вы ещё не решили.

— Я решил.

— Нет. Вы думаете, что решили. Это разные вещи.

Капитан отвернулся.

Корнет стоял.

Листья падали.

В городе тем временем всё шло своим чередом.

Выборы состоялись. Победил кто-то. Никто не помнил кто. Но все были довольны — или делали вид.

Корнет шёл по улице.

К нему подошёл человек.

— Вы голосовали?

— Нет.

— Против?

— Нет.

— За?

— Нет.

— Тогда что?

— Ничего.

Человек задумался.

— Это протест?

— Нет.

— Это бойкот?

— Нет.

— Это гражданская позиция?

— Нет.

— Тогда что это?

— Это ничего. Просто ничего.

Человек посмотрел на него с уважением.

— Вы опасный человек.

— Почему?

— Потому что вы ничего не делаете. А когда человек ничего не делает, другие не знают, чего от него ждать.

— Я не делаю ничего, потому что мне всё равно.

— Именно поэтому вы опасны.

Корнет вздохнул.

— Я не опасен. Я просто устал.

— Это ещё хуже.

Человек ушёл.

Корнет остался.

Он сунул руки в карманы. В одном был смятый бюллетень. В другом — ничего.

Он сжал кулаки.

Это был единственный протест, который он мог себе позволить.

Утром он пришёл на пирс.

«Метеор» стоял на месте.

Капитан стоял на палубе.

— Вы?

— Я.

— Решили?

— Решил.

— Что именно?

— Что хочу уехать.

— Куда?

— Не знаю. Просто уехать.

Капитан посмотрел на него.

— Хорошо. Это лучший ответ, который я слышал за десять лет.

Он махнул рукой.

— Поднимайтесь.

Корнет поднялся.

На палубе были люди.

Элоиза. Кокотки. Пьер. Ещё какие-то незнакомцы.

И ещё один человек — в костюме, с папкой.

— Кто это? — спросил корнет.

— Это месье Дюваль, — сказала Элоиза. — Он организовал комитет.

— Какой комитет?

— Комитет по организации свободного плавания.

Корнет остановился.

— Простите?

— Мы решили, что свобода должна быть правильно организована, — сказал месье Дюваль. — Иначе она превратится в хаос.

— Но мы же сбежали от этого.

— Именно поэтому необходимо всё правильно оформить.

Корнет посмотрел на него.

Потом на Элоизу.

Потом на Пьера.

Пьер пожал плечами.

— Я говорил, что здесь тоже люди.

Корабль отчалил.

Через двадцать минут после отплытия на корабле было три комитета.

Первый — комитет по организации свободного плавания, который возглавлял месье Дюваль. Его задачей было координировать всё, что происходит на борту.

Второй — комитет по контролю за комитетом по организации свободного плавания, который возглавлял человек по фамилии Бертран. Его задачей было следить за тем, чтобы первый комитет не превышал своих полномочий.

Третий — комитет по распределению мате, который возглавляла Мари. Его задачей было распределять мате. Никто не понимал, почему это требует отдельного комитета, но все согласились, что так будет справедливее.

— Что происходит? — спросил корнет у Элоизы.

— Мы организуем свободу.

— Зачем?

— Чтобы она не превратилась в хаос.

— А если она уже хаос?

— Тогда мы её реорганизуем.

Корнет сел на палубу и закрыл лицо руками.

К вечеру на корабле было четыре комитета и одна оппозиция.

Оппозиция требовала досрочных выборов председателя.

Председатель требовал отменить выборы.

Человек, который утверждал, что выборы уже отменены, требовал их провести.

Пьер сидел в углу и пил мате.

— Я же говорил, — сказал он.

— Что ты говорил?

— Что люди везде одинаковые.

— А что делать?

— Ничего. Просто плыть.

— Куда?

Пьер посмотрел на него.

— А никто не знает.

Корнет поднял голову.

— Как не знает?

— Капитан говорит, что курс норд-норд-вест. Но что это значит — никто не знает. Может, это просто слова.

Корнет пошёл к капитану.

Капитан стоял у штурвала и смотрел вперёд.

— Куда мы плывём?

— Норд-норд-вест.

— Что это?

— Направление.

— Куда оно ведёт?

— В никуда.

— Тогда зачем мы туда плывём?

Капитан посмотрел на него.

— А куда вы хотите?

Корнет задумался.

— Не знаю.

— Тогда норд-норд-вест — лучший вариант.

— Почему?

— Потому что туда никто не плывёт. Значит, там никого нет. Значит, там спокойно.

Корнет посмотрел на палубу.

Там продолжали спорить.

— Спокойно?

— Ну, — сказал капитан, — относительно.

На третий день корнет совершил ошибку.

Он стоял и смотрел, как месье Дюваль и Бертран спорят о полномочиях. Спор шёл уже два часа. Никто не мог ничего решить, потому что каждый комитет считал, что решение должен принимать именно он.

Корнет подошёл.

— Господа, — сказал он. — Может быть, создать комитет, который будет следить за тем, чтобы комитетов было не больше трёх?

Все замолчали.

Потом месье Дюваль сказал:

— Это интересная мысль.

Бертран сказал:

— Это требует обсуждения.

Мари сказала:

— Это требует отдельного комитета.

Через час на корабле было пять комитетов.

Корнет сидел на палубе и смотрел на воду.

Пьер подошёл и сел рядом.

— Ну что?

— Ничего.

— Я же говорил.

— Что ты говорил?

— Что люди везде одинаковые.

— А я думал, что я другой.

— Все так думают. Пока не создадут свой первый комитет.

Корнет закрыл лицо руками.

— Что теперь делать?

Пьер налил ему мате.

— Ничего. Просто плыть.

На пятый день сломался двигатель.

Капитан собрал всех на палубе.

— Двигатель отказал, — сказал он.

— Насколько это плохо? — спросил месье Дюваль.

— Мы больше не можем идти норд-норд-вест.

— А куда можем?

— Куда угодно.

Пауза.

— То есть? — спросил Бертран.

— Теперь направление выбирает течение.

Все замолчали.

Потом началось.

Жанна сказала:

— Нужно определить направление.

Мари сказала:

— Норд-норд-вест.

— Почему?

— Потому что так написано на приборе.

— Прибор сломан.

— Это не аргумент. Направление есть.

Клодин сказала:

— Я предлагаю юго-восток.

— Почему?

— Там красивее.

Комитет немедленно раскололся.

Первый комитет предлагал голосование.

Второй комитет предлагал голосование по вопросу о том, стоит ли проводить голосование.

Третий комитет предлагал отложить решение до утра.

Четвёртый комитет предлагал отложить решение до следующей недели.

Пятый комитет предлагал создать шестой комитет, который решит вопрос о направлении.

И те, и те, и те хотели одного: чтобы решение принял кто-нибудь другой.

Корнет стоял у борта и смотрел на воду.

Вода была спокойная.

Ей было всё равно, куда плыть.

Шторм начался ночью.

Волны были высокие. Ветер — сильный. Корабль качало.

Корнет проснулся от крика.

Он выбежал на палубу.

Там был хаос.

— Канат! Канат уходит!

— Кто отвечает за канат?

— Это должен решить комитет!

— Комитет сейчас выбирает председателя!

— А председатель?

— Он требует перевыборов!

Канат уходил за борт.

Корнет посмотрел на него.

Потом на людей.

— Кто-нибудь будет держать канат?

— Мы создаём рабочую группу.

Канат продолжал уходить.

— Хорошо, — сказал Арман. — Тогда я буду рабочей группой.

И схватил его.

Канат был тяжёлый. Руки скользили. Но он держал.

— Помогите! — крикнул он.

Никто не услышал.

— Помогите!

Пьер услышал. Подошёл. Взял канат.

Потом Элоиза.

Потом Мари.

Потом Жанна.

Потом Клодин.

Потом ещё кто-то.

Потом ещё.

Через минуту на канате висело десять человек.

Через две — двадцать.

Через три — все.

Шторм продолжался.

Но корабль держался.

К утру всё стихло.

Корнет сидел на палубе и смотрел на небо.

Он не думал ни о чём.

Просто смотрел.

Капитан подошёл к нему.

— Ну что?

Арман посмотрел на палубу.

Там Пьер ругался с месье Дювалем. Кокотки спорили о мате. Бертран требовал собрания. Кто-то требовал его прекратить. Кто-то требовал провести голосование по вопросу о том, стоит ли прекращать собрание.

— Хотел, чтобы вокруг меня не было людей, — сказал Арман.

Капитан посмотрел на палубу.

— Получилось?

— Нет.

— А жаль?

Арман подумал.

— Уже нет.

Капитан кивнул.

— А что делать?

— Ничего. Просто плыть.

— А куда?

— А это уже неважно.

Он ушёл.

Корнет остался.

Он смотрел на море.

Море было спокойное.

Как он.

«Метеор» вернулся через месяц.

Город был тот же.

Выборы закончились. Никто не помнил, кто победил.

Корнет шёл по Булонскому лесу.

Листья падали.

На скамейке сидел Пьер.

— Вернулись?

— Вернулся.

— Ну что?

— Что?

— Там?

— Там тоже выборы.

— И что выбрали?

Корнет задумался.

— Не знаю.

— Почему?

— Я его не брал.

Пьер засмеялся.

К ним подошёл незнакомец.

— За кого голосовали?

Корнет посмотрел на него.

Потом на лес.

Потом на падающие листья.

— Я плавал.

— Это за кого?

— За норд-норд-вест.

И пошёл дальше.

Незнакомец стоял и смотрел ему вслед.

Потом повернулся к Пьеру.

— Что это значит?

Пьер пожал плечами.

— Не знаю. Но звучит красиво.