По-моему, у любви вообще нет размеров. Есть только да или нет

(Сергей Довлатов)

Комментарии к моим произведениям

30.10.2026 03:12 Limerika
Резюме всем знакомо- а король то голый
Новое платье короля автора Limerika

29.10.2026 21:30 Rusalka
В стиле "неглиже"- хорошо)
Надо в конце какое-нибудь резюме, как в басне, мне кажется.)
Новое платье короля автора Limerika

25.09.2026 18:44 Sandro
Город, которого нет

Она проснулась в четыре часа двенадцать минут.

Не от шума, не от боли, не от чьего-то прикосновения. Просто открыла глаза — резко, словно кто-то выдернул её из глубины, как выдёргивают рыбу из воды, — и уставилась в потолок.

Тёмный. Ровный. Потолок её собственной спальни.

Тело ещё помнило движение. Мышцы ног слегка ныли, будто она действительно долго шла. Стопы горели — не от боли, а от того особенного тепла, которое остаётся после долгой ходьбы босиком по горячему асфальту. Она пошевелила пальцами. Они были свободны.

Обуви не было.

Она села на кровати. Простыня прилипла к спине — влажная от пота. В комнате было душно, хотя окно оставалось приоткрытым. За окном — обычная ночь: редкие огни, тишина, далёкий лай собаки.

Она попыталась вспомнить.

Город.

Сначала — только это слово. Потом — свет. Очень яркий, почти белый. Солнце стояло высоко, но не жгло. Оно золотило всё, к чему прикасалось, — тротуары, стены домов, листья на деревьях, которые она не могла бы описать, потому что не запомнила ни одного дерева.

Она шла. Быстро. Торопливо.

В носках.

Это она помнила отчётливо. Белые носки, тонкие, почти прозрачные на свету. Они скользили по тротуару — гладкому, чистому, без единой трещины, без пятен, без окурков, без грязи. Такого чистого тротуара не бывает в реальных городах. Но тогда это не показалось ей странным.

Странным было другое: она не чувствовала стыда.

Она шла по чужому городу — она точно знала, что город чужой, она никогда здесь не была, — в одних носках, без обуви, и не испытывала ни малейшего смущения. Ни капли того липкого, сковывающего чувства, которое обычно возникает, когда оказываешься на людях неодетым. Вместо стыда было другое.

Спешка.

Не тревога, не страх, не паника. Именно спешка. Глубокое, органическое ощущение: если она остановится — не успеет. Если замедлит шаг — потеряет. Если задумается хотя бы на секунду — всё исчезнет.

Она шла к человеку.

Кто он — она не помнила. Знала только, что он есть, что он ждёт, что он где-то в этом городе, и что каждая секунда промедления отдаляет встречу. Не приближает — отдаляет. Как будто время работало против неё.

Город был праздничным.

Это она тоже помнила. Не карнавал, не парад, не толпа. Просто — праздничный. Люди на улицах были красиво одеты. Женщины — в светлых платьях. Мужчины — в лёгких костюмах. Дети — с воздушными шарами. Кто-то играл музыку — негромкую, приятную, ниоткуда конкретно. Воздух пах чем-то сладким — может быть, цветами, может быть, выпечкой, может быть, чем-то, что не имеет названия.

Все улыбались.

Она не запомнила ни одного лица. Только улыбки. Много улыбок. Слишком много.

Она шла мимо них, и никто не оборачивался. Никто не смотрел на её босые ноги в белых носках. Никто не удивлялся. Никто не смеялся. Никто не подходил.

Как будто её не было.

Или как будто она была здесь всегда.

Она помнила фонтан. Большой, круглый, с водой настолько прозрачной, что видно было каждую монетку на дне. Она не бросила монетку. Не было времени.

Помнила жёлтый дом. Трёхэтажный, с балконами, увитыми плющом. Она знала, что за этим домом нужно повернуть налево. Откуда знала — не понимала.

Помнила улицу, которая вела к площади. На площади стояли часы. Большие, старинные, с римскими цифрами. Стрелки показывали что-то, но она не запомнила что.

Помнила, что не узнавала ничего.

Ни улиц, ни домов, ни перекрёстков. Город был абсолютно незнакомым — и в то же время она знала, куда идти. Тело знало. Ноги знали. Что-то внутри — глубже памяти, глубже мысли — вело её, как ведут за руку.

Она почти дошла.

Почти.

Она помнила это чувство: ещё немного, ещё один поворот, ещё один дом — и она увидит его. Того, к кому шла. И тогда всё закончится. Тогда всё начнётся.

Но она не успела.

Сон оборвался.

Она лежала в темноте и смотрела в потолок.

Сердце билось ровно. Дыхание было спокойным. Тело — расслабленным. Только стопы всё ещё горели.

Она опустила руку и коснулась подошвы. Тёплая. Как будто она действительно шла.

— Глупость, — прошептала она.

Голос прозвучал хрипло, непривычно. Она отвыкла от собственного голоса — в последние дни говорила мало.

Она попыталась вспомнить его лицо.

Того, к кому шла.

Ничего.

Только ощущение. Только уверенность, что он есть. Только это странное, тянущее чувство в груди — не боль, не тоска, а что-то среднее. Как будто там, внутри, была струна, и кто-то очень осторожно её дёргал.

Она закрыла глаза.

Попробовала снова заснуть.

Сон не вернулся.

Она лежала до рассвета.

За окном постепенно светлело — серое, мокрое, обычное утро. Где-то за стеной сосед включил воду. Где-то на улице проехала машина. Мир просыпался, равнодушный и привычный.

Она встала, когда небо стало совсем светлым.

Подошла к окну.

Город внизу был грязным. Лужи после ночного дождя. Окурки на тротуаре. Обрывки рекламных листовок, прилипшие к асфальту. Мужчина в мятой куртке выгуливал собаку. Женщина с пакетом из магазина шла на работу.

Обычная жизнь.

Она смотрела на это и чувствовала странное отчуждение. Как будто она смотрела не на свой город, а на чужой — далёкий, непонятный, не имеющий к ней отношения.

Она подумала о сне.

О городе, которого нет.

О белых носках.

О солнце.

О человеке, которого она не помнила, но к которому шла.

— Что за чушь, — сказала она вслух.

И пошла варить кофе.

Прошло три дня.

Она жила обычной жизнью: работа, дом, сон. Ела, когда помнила. Спала, когда могла. Разговаривала с людьми, когда было необходимо. Улыбалась, когда этого ждали.

Ничего не изменилось.

Только стопы иногда теплели.

И ещё — она стала замечать.

Раньше она не обращала внимания на город. Просто шла по улицам, не глядя по сторонам, погружённая в свои мысли. Теперь — смотрела. Искала. Сама не зная что.

На третий день она вышла из офиса и пошла пешком.

Не домой. Просто — пошла.

Улицы были знакомыми. Она знала их наизусть. Каждый поворот, каждый светофор, каждый магазин. Ничего нового.

Потом она свернула не туда.

Случайно.

Или не случайно.

Площадь появилась внезапно.

Она вышла из-за угла — и остановилась.

Площадь была круглой. В центре — фонтан. Большой, с водой настолько прозрачной, что видно было каждую монетку на дне.

Она замерла.

Это невозможно.

Она здесь никогда не была. Она знала этот район — или думала, что знала, — но этой площади здесь не должно быть. Здесь должен быть сквер. Маленький, с тремя скамейками и кустами сирени.

Но был фонтан.

Она подошла ближе.

Вода в фонтане была чистой. Слишком чистой. Как в рекламе. Как в мечте. Как в том сне.

Она опустила взгляд.

На дне лежали монетки. Много монеток. Разных — старых и новых, блестящих и потускневших. Люди бросали их и загадывали желания.

Она не бросила.

Не было монетки.

Не было желания.

Было только странное чувство: она уже видела этот фонтан. Не здесь. Не в этом городе. В другом.

В том, которого нет.

Она отошла от фонтана и посмотрела вокруг.

Площадь была окружена домами. Красивыми, ухоженными, с балконами. На одном из них — жёлтом, трёхэтажном — вился плющ.

Она знала этот дом.

Знала, что за ним нужно повернуть налево.

Откуда знала — не понимала. Просто знала. Как знают дорогу домой. Как знают, какой рукой держать ложку. Как знают, что после зимы придёт весна.

Она пошла налево.

Улица была тихой.

Магазины закрыты. Кафе пустые. Ни прохожих, ни машин. Только она — одна, посреди чужого города, который не должен существовать.

Она шла и считала шаги.

Один. Два. Три.

На десятом шаге она увидела часы.

Большие, старинные, с римскими цифрами. Они стояли на столбе в центре небольшой площадки — точно такие, как в её сне.

Стрелки показывали четыре двенадцать.

Она остановилась.

Это время. Время, когда она проснулась после того сна. Время, которое она запомнила.

Она достала телефон.

Четыре двенадцать.

Точно.

Она смотрела на часы, и что-то внутри неё — та самая струна — натянулось сильнее.

Это не совпадение.

Это не может быть совпадением.

Она пошла дальше.

Город был чистым. Слишком чистым. Ни мусора, ни грязи, ни следов. Тротуары блестели, как будто их только что вымыли. Стены домов были свежевыкрашены. Воздух пах чем-то сладким — может быть, цветами, может быть, выпечкой, может быть, чем-то, что не имеет названия.

Люди появлялись постепенно.

Сначала — женщина с ребёнком. Красивая, в светлом платье. Ребёнок держал воздушный шар.

Потом — мужчина в костюме. Улыбался, хотя никуда не шёл, просто стоял.

Потом — ещё несколько человек. Все — красиво одетые. Все — улыбающиеся. Все — безупречные.

Она шла мимо них, и никто не смотрел на неё.

Никто не удивлялся.

Никто не замечал.

Как будто её не было.

Как во сне.

Она остановилась.

— Извините, — сказала она женщине с ребёнком.

Женщина остановилась. Посмотрела на неё. Улыбнулась.

— Да?

— Что это за город?

Женщина моргнула.

— Что?

— Город. Как он называется?

Женщина смотрела на неё несколько секунд. Улыбка не исчезла, но стала странной — как будто приклеенной, как будто нарисованной, как будто ненастоящей.

— Это просто город, — сказала она. — Хорошего дня.

И пошла дальше.

Ребёнок обернулся. Посмотрел на неё. И тоже улыбнулся — той же странной, пустой улыбкой.

Она осталась стоять.

Что это было?

Она шла дальше.

Город не заканчивался. Улицы сменялись улицами, дома — домами, площади — площадями. Всё было знакомым и незнакомым одновременно. Она никогда здесь не была, но знала, куда идти.

И город знал её.

Он подстраивался. Менялся. Отвечал на её желания.

Когда она захотела пить — увидела кафе с открытой дверью и столиком у окна. Внутри никого не было, но на столике стоял стакан воды.

Когда она устала — увидела скамейку в тени дерева. Дерева, которого секунду назад не было.

Когда она подумала о том, что хочет увидеть дом из сна — жёлтый, трёхэтажный, с плющом — он появился за поворотом.

Она остановилась перед ним.

Дверь была открыта.

Она не вошла.

Не в тот день.

Она вернулась в гостиницу — в обычную гостиницу, которую нашла в обычной части города, — и легла спать. Долго не могла заснуть. Думала о том, что произошло. О городе. О часах. О доме.

Это сон.

Это не может быть правдой.

Но это было.

Утром она приняла решение.

Она вышла из гостиницы в носках.

Белых, тонких, почти прозрачных. Таких же, как в том сне. Она не взяла с собой ничего — ни сумки, ни телефона, ни денег. Только ключ от номера в кармане. Только себя.

Тротуар был прохладным.

Она шла по улице и ждала.

Ждала, что люди обернутся. Что кто-то засмеётся. Что кто-то подойдёт и спросит, всё ли с ней в порядке. Что кто-то вызовет полицию. Что кто-то — хоть кто-то — отреагирует.

Никто не отреагировал.

Люди шли мимо. Красивые. Улыбающиеся. Безупречные. Они не смотрели на её ноги. Не смотрели на неё. Как будто она была невидимой.

Она прошла квартал. Два. Три.

Ничего.

Потом она увидела женщину.

Та стояла у витрины магазина — молодая, в элегантном платье, с туфлями на высоких каблуках. Она смотрела на своё отражение.

Потом — наклонилась.

Сняла туфли.

Поставила их на тротуар.

И пошла дальше — босиком.

Она смотрела ей вслед.

Потом — ещё одна женщина. Пожилая, в строгом костюме. Остановилась. Сняла туфли. Пошла.

Потом — мужчина. Молодой, в джинсах и кроссовках. Остановился. Снял кроссовки. Пошёл.

Потом — ещё один.

Потом — ещё.

Через десять минут улица была заполнена людьми без обуви.

Они шли молча. Красивые. Улыбающиеся. Безупречные. Но босые.

Она остановилась.

Они остановились тоже.

Она посмотрела на них.

Они смотрели на неё.

И в их глазах она увидела что-то, чего не было раньше.

Ожидание.

Она пошла дальше — быстрее, чем прежде.

Толпа без обуви шла за ней. Не близко. Не вплотную. Просто — следом. Как будто она вела их. Как будто они ждали, что она покажет им дорогу.

Она не хотела этого.

Она остановилась.

Они остановились.

Она повернулась к ним.

— Уходите, — сказала она.

Никто не двинулся.

— Уходите!

Женщина в элегантном платье — та, что сняла туфли первой, — посмотрела на неё. И улыбнулась.

Не той пустой, нарисованной улыбкой. Другой. Настоящей. И от этого стало страшнее.

— Мы не можем, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты идёшь.

Она стояла и смотрела на них.

Потом — повернулась и побежала.

Они не побежали за ней. Они просто пошли. Медленно. Спокойно. Уверенно. Как будто знали, что она всё равно остановится.

Она бежала, пока не выбилась из сил.

Потом остановилась.

Улица была пуста.

Она обернулась.

Никого.

Она стояла, тяжело дыша, и слушала тишину. И в этой тишине — где-то очень далеко — играла музыка. Та самая. Негромкая, приятная, ниоткуда конкретно.

Она вернулась к жёлтому дому.

Дверь по-прежнему была открыта.

Внутри было красиво. Слишком красиво. Мраморный пол, высокие потолки, хрустальные люстры, картины на стенах. Всё — как в музее. Как в мечте. Как в том сне.

Никого не было.

Она прошла через холл. Через гостиную. Через столовую.

В кабинете на столе лежало письмо.

Не запечатанное. Не адресованное ей. Просто письмо — написанное от руки, чернилами, на дорогой бумаге.

Она взяла его.

«Ты придёшь. Я знаю, что ты придёшь. Ты всегда приходила. Ты шла по этому городу босиком, и город следовал за тобой. Ты не знала, куда идёшь, но ноги знали. Ты не знала, кого ищешь, но сердце знало.

Я ждал тебя. Я всегда тебя жду.

Но я не скажу тебе, где я. Ты должна найти сама. Это часть игры. Это часть испытания. Это часть любви.

Иди. Ищи. Ты найдёшь меня там, где заканчивается желание и начинается выбор.

Тот, кого ты ищешь.»

Она перечитала письмо трижды.

Почерк был знакомым — и незнакомым одновременно. Она не помнила, чтобы видела его раньше. Но что-то в нём — наклон букв, форма «т», завиток на «д» — казалось родным.

Она опустила письмо.

— Где ты? — прошептала она.

Ответа не было.

Она вышла из дома.

На улице было пусто. Люди без обуви исчезли. Только она — одна, посреди чужого города, с письмом в руке.

Она посмотрела на конверт.

На обороте — маленькая приписка, которую она не заметила сразу.

«Сегодня вечером. Приём. Ты узнаешь, где.»

Она узнала.

К семи вечера город изменился. Улицы заполнились людьми — но не теми, что днём. Эти были другими. Богатыми. Властными. Уверенными.

Они шли к одному месту — большому особняку в конце главной улицы. Особняк светился огнями. Из открытых окон доносилась музыка — нежная, классическая, почти неземная.

Она вошла.

Никто не остановил её. Никто не спросил приглашения. Как будто её ждали.

Внутри было роскошно.

Мрамор, золото, хрусталь. Вино в бокалах. Драгоценности на шеях и пальцах. Красивые мужчины и женщины — в вечерних нарядах, с безупречными манерами.

Она взяла бокал — не потому, что хотела пить, а потому, что все вокруг держали бокалы, и без бокала она чувствовала себя голой сильнее, чем босиком.

Она пошла по залу.

Первое, что она увидела, — женщина за столом.

Красивая. Молодая. В тёмно-синем платье. Перед ней — мужчина. Немного старше. Спокойный. Уверенный.

Он взял со стола виноградину. Поднёс к её губам.

Она открыла рот.

Он положил виноградину ей на язык.

Она закрыла рот. Проглотила. Посмотрела на него.

Он взял ещё одну.

Она снова открыла рот.

Это длилось долго. Минуту. Две. Никто вокруг не обращал внимания. Как будто это было нормально. Как будто это было красиво.

Она смотрела и не понимала, что это. Близость? Игра? Дрессировка? Это выглядело как нежность — и одновременно как что-то другое. Что-то, для чего у неё не было слова.

Она отвернулась.

Второе, что она увидела, — пара у колонны.

Мужчина держал женщину за запястье. Не сильно. Просто держал.

Женщина стояла рядом. Смотрела в сторону. Могла бы отойти — рука мужчины не сжимала, не тянула, не удерживала силой. Достаточно было шага.

Она не делала шага.

Она стояла.

Мужчина разговаривал с кем-то другим. Смеялся. Не смотрел на неё.

Она стояла.

Прошла минута. Две. Пять.

Она не уходила.

Она смотрела на её запястье — на то место, где смыкались пальцы мужчины. И думала: почему она не уходит?

Ответа не было.

Третье, что она увидела, — женщина, которая смеялась.

Молодая. Хорошенькая. Рядом с ней — мужчина. Он что-то говорил, и она смеялась. Искренне. Громко. Счастливо.

Потом мужчина отвернулся — просто повернул голову к кому-то другому.

И лицо женщины мгновенно стало пустым.

Не грустным. Не злым. Пустым. Как выключенный экран.

Мужчина повернулся обратно.

Женщина снова засмеялась. Так же искренне. Так же громко. Так же счастливо.

Она смотрела на это и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается.

Она пошла дальше.

В глубине зала она увидела две двери.

Обе закрыты. Обе одинаковые. Без надписей. Без ручек — только гладкие панели.

К ней подошёл мужчина. Молодой, красивый, с холодными глазами.

— Ты должна выбрать, — сказал он.

— Что за дверями?

— Не знаю.

— Как же я выберу?

— А как ты вообще что-то выбираешь?

Она смотрела на него.

— А если я не хочу?

— Тогда ты останешься здесь. Это тоже выбор.

Она обернулась.

За двумя дверями была ещё одна. Маленькая, неприметная, почти скрытая в тени. Она не заметила её раньше.

— А эта?

Мужчина посмотрел туда.

— Эта? — Он пожал плечами. — Не знаю. Её обычно не выбирают.

— Почему?

— Потому что она ведёт не туда.

— Куда?

— Не знаю. Я туда не ходил.

Она пошла к ней.

Третья дверь вела в коридор.

Длинный. Тёмный. Без окон. Без дверей по бокам. Просто коридор, который вёл куда-то.

Она шла по нему долго.

Потом коридор закончился.

Она вышла в другую часть города.

Здесь не было праздника. Не было улыбок. Не было красивых людей в красивых одеждах. Здесь были другие люди.

Они не улыбались.

Они не притворялись.

Они жили.

Она видела женщину, которая стояла на коленях перед мужчиной и целовала его руки. Мужчина смотрел на неё сверху вниз — не с любовью, не с нежностью, а с чем-то другим. С властью.

Она смотрела и не понимала: это унижение или это выбор? Это боль или это наслаждение? Это рабство или это свобода?

Она не знала.

Она видела мужчину, который позволял другому мужчине бить себя. Медленно, методично, без злобы. Просто — бить. И принимал это.

Она смотрела и не понимала: это насилие или это согласие? Это слабость или это сила?

Она не знала.

Она видела людей, которые отдавали друг другу всё — тело, волю, достоинство. И получали от этого удовольствие.

Она смотрела и не понимала: это порок или это честность?

Она не знала.

Никто не притворялся. Никто не играл. Никто не носил масок. Здесь каждый был тем, кем хотел быть. Или тем, кем позволял себе быть.

Это было отвратительно.

И это было честно.

И она не знала, что из этого важнее.

К ней подошла женщина. Некрасивая. Уставшая. С пустыми глазами.

— Ты ищешь его? — спросила она.

— Кого?

— Того, кто оставил тебе письмо.

Она молчала.

— Он здесь, — сказала женщина. — Но он не тот, кем ты его считаешь.

— Кто он?

Женщина посмотрела на неё.

— Я была с ним.

Пауза.

— А теперь?

— Теперь я никто.

Она смотрела на неё и не понимала, что это значит. Женщина не объяснила. Просто повернулась и ушла.

Она пошла дальше.

В глубине этой части города она увидела человека. Мужчину. Он пытался уйти.

Он шёл к выходу — к двери, которая вела обратно к празднику. Но дверь не открывалась.

Он толкал её. Бил. Кричал.

Ничего.

Он обернулся. Посмотрел на неё. В его глазах был страх.

— Я тоже думал, что пришёл сам, — сказал он.

И замолчал.

Он не стал объяснять. Не стал рассказывать, что случилось. Просто сел на пол у двери и закрыл лицо руками.

Она стояла и смотрела.

Потом пошла дальше.

Он ждал в маленькой комнате.

Без окон. Без мебели. Только стул — и он на нём.

Она вошла.

Он не обернулся сразу. Сидел, смотрел в стену. Как будто не слышал, как открылась дверь. Как будто вообще ничего не ждал.

Она остановилась на пороге.

И почувствовала не узнавание.

Неловкость.

Как будто она вошла в чужую комнату. Как будто она не должна была приходить. Как будто всё это — ошибка.

Он обернулся.

Она узнала его.

Не лицо — она не помнила лица. Не голос — она не помнила голоса. Она узнала его всем собой. Тем, что было глубже памяти. Тем, что вело её через город. Тем, что горело в стопах, когда она шла босиком.

Он был живым. Не призраком. Не идеалом. Просто — человеком.

Он не улыбнулся.

Смотрел на неё долго. Слишком долго. Так, что ей захотелось отвести взгляд.

Потом сказал:

— Ты всё-таки пришла.

Не как победитель.

Как человек, который не знал, что делать, если она придёт.

Она вошла в комнату.

Села на пол — потому что стул был один, а он занимал его. Прислонилась спиной к стене.

Он смотрел на неё.

Она смотрела на него.

— Ты знал? — спросила она.

— Что ты придёшь?

— Да.

— Нет.

Пауза.

— Я не знал, — сказал он. — Я каждый день думал, что не придёшь.

— Но ты оставил письмо.

— Да.

— Зачем?

Он молчал.

— Зачем ты оставил мне дорогу?

Он смотрел в сторону.

— Потому что хотел, чтобы ты пришла.

— А если бы я не пришла?

— Тогда бы я остался здесь.

— Один?

— Да.

Она смотрела на него.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Она молчала.

Он молчал.

В комнате было тихо. Очень тихо. Слишком тихо — как не бывает в реальных комнатах. Как бывает только в комнатах, которых нет.

— Что теперь? — спросила она.

Он не ответил.

— Ты знал, что я приду, — сказала она. — Ты оставил мне письмо. Ты ждал. И теперь — что?

— Не знаю, — сказал он.

— Ты не знаешь?

— Нет.

— Тогда зачем всё это?

Он поднял на неё глаза.

— Потому что я не знал, что делать без тебя.

Она замолчала.

Это не было признанием. Не было раскаянием. Не было объяснением.

Это было просто — правдой.

Он не знал, что делать без неё. И создал город, в котором можно было её ждать. Или не создал. Или город был всегда. Или он сам был городом.

Она не знала.

Он не знал.

Никто не знал.

— Ты можешь уйти, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Дверь открыта.

Она обернулась.

Дверь, через которую она вошла, была открыта. За ней — коридор. За коридором — город. За городом — жизнь.

— Ты не будешь меня держать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не могу.

Она смотрела на него.

— Не можешь — или не хочешь?

Он молчал.

— Если я уйду — ты останешься здесь?

— Да.

— Навсегда?

— Да.

Она закрыла глаза.

Она думала о городе. О его чистоте. О его празднике. О его улыбках. О его пустоте.

Она думала о нём. О человеке, которого любила. О человеке, который ждал её. О человеке, который не знал, что делать без неё.

Она думала о себе.

О том, что она больше не хочет быть той, кто идёт к кому-то. Она хочет быть той, кто просто идёт.

Она открыла глаза.

— Я всё равно тебя люблю, — сказала она.

Он посмотрел на неё. Долго. Очень долго.

Потом кивнул.

Он не сказал «значит, ты проиграла». Не сказал «значит, ты моя». Не сказал ничего.

Он просто кивнул.

Как будто знал это. Как будто знал всё это время.

Она встала.

Подошла к двери.

Остановилась.

Обернулась.

Он смотрел на неё.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать. И не сказала.

Потом вышла.

Она шла по коридору.

Потом коридор закончился.

Она вышла в город.

Праздник закончился. Улицы опустели. Дома стояли без окон. Фонтан перестал лить воду. Солнце стало слишком ярким — белым, режущим, почти невыносимым.

Она шла по городу, и город умирал.

Праздничные вывески гасли одна за другой. В окнах домов становилось темно. Люди исчезали с улиц — не уходили, а именно исчезали, будто их никогда не было. Фонтан замолчал.

Она остановилась на площади. Той самой, с фонтаном. Воды в нём больше не было — только монетки на дне. Тысячи монеток. Тысячи желаний. Тысячи людей, которые приходили сюда и что-то просили.

Она смотрела на них.

Потом — повернулась.

Он стоял за её спиной.

Она не слышала, как он подошёл.

— Ты уходишь, — сказал он.

— Да.

— И город исчезнет.

— Да.

— А я?

Она молчала.

— Я останусь здесь, — сказал он. — Навсегда.

— Знаю.

— И ты меня оставишь?

— Да.

Он смотрел на неё.

— Почему?

Она молчала.

Она не знала почему. Знала только, что должна уйти.

Она посмотрела на его руку.

Потом на свою.

Потом — на пустую улицу за его спиной.

И вдруг поняла: если она сейчас вернётся в комнату, то больше никогда не выйдет из неё одна.

Но она не могла сказать это словами.

Она просто смотрела на него.

Он смотрел на неё.

Город исчезал вокруг них. Улицы, дома, площади, фонтаны — всё растворялось в белом свете.

— Я не знаю почему, — сказала она наконец.

Он кивнул.

Как будто этого было достаточно.

Свет стал невыносимым.

Белым. Горячим. Поглощающим.

Она закрыла глаза.

Потом — услышала музыку. Далёкую, незнакомую, но знакомую.

Потом — шум машин.

Потом — чей-то голос:

— Не спи.

Она открыла глаза.

Больница.

Белый потолок. Белые стены. Белые простыни. За окном — серое утро.

Рядом с кроватью сидела женщина в халате. Медсестра.

— Вы меня слышите? — спросила она.

Она кивнула.

— Где я?

— В больнице. Вы были без сознания несколько дней.

— Что случилось?

Медсестра помолчала.

— Авария. Вы ехали в машине.

— А кто был за рулём?

Медсестра отвела взгляд.

— Мужчина. Он… он погиб.

Она закрыла глаза.

Перед ней снова возникла улица. Белые носки. Солнце. Фонтан.

И его голос:

— Ты всё-таки пришла.

Через несколько дней ей принесли его вещи.

Не потому, что она просила. Просто — принесли. Коробку. Маленькую. С вещами, которые были при нём в машине.

Она открыла.

Телефон. Ключи. Бумажник. Мятая куртка.

И в кармане куртки — листок бумаги.

Сложенный вчетверо.

Она развернула.

Почерк был не его. Или его — но странный. Неровный. Как будто человек писал в темноте или в спешке.

«Я уже видел этот город. Я не знаю, где он. Но я его видел.

Я шёл по нему босиком. Искал кого-то. Не помню кого.

Если со мной что-нибудь случится, не пытайся…»

И дальше — бумага заканчивается.

Не обрывок фразы. Не многоточие. Просто — обрыв. Как будто листок сложили слишком рано. Или как будто кто-то дописывал — и не дописал. Или как будто он сам не знал, что должно быть дальше.

Она перечитала трижды.

Потом положила листок на колени.

И долго смотрела в окно.

Прошло несколько месяцев.

Она жила. Работала. Ела. Спала. Улыбалась, когда этого ждали. Разговаривала, когда было необходимо.

Ничего не изменилось.

Только стопы иногда теплели.

И ещё — она стала засыпать легче.

Однажды ночью она заснула — и оказалась в городе.

Он был прежним. Чистым. Праздничным. Солнечным. Улицы, дома, площади — всё на месте. Фонтан лил воду. Часы показывали четыре двенадцать.

Она шла босиком.

Теперь она знала каждую улицу. Каждый поворот. Каждый дом.

Но она не искала.

Просто шла.

Медленно.

Впервые ей не нужно было успевать.

И навстречу ей — по той же улице, в том же свете, в том же городе — шёл он.

Они остановились друг перед другом.

Он улыбнулся.

— Ты всё-таки пришла, — сказал он.

Она смотрела на него.

— Теперь — да, — сказала она.

Он протянул руку.

Она взяла.

И только тогда они обнялись.

Город стоял вокруг них — чистый, праздничный, солнечный. Город, которого нет. Город, который существует только во сне. Город, где встречаются души.

Они стояли, обнявшись, и ничего не говорили.

Потом она опустила взгляд.

На его ногах были белые носки.

Такие же, как у неё.

Она подняла на него глаза.

Он смотрел на неё. И не улыбался.

Они стояли — два человека в белых носках — посреди города, которого нет.

И ничего не говорили.

Потому что слова были не нужны.
Я шла по городу в носках автора Limerika

30.08.2026 20:32 natasha
Ритмически интересный текст, текучий такой, мне это любопытно, а суть ясна вполне. )
День сурка автора Limerika

29.08.2026 13:17 Sandro
Кокон с коммунальными удобствами

Утро понедельника началось для Игоря Анатольевича с непреложного факта: жизнь — сплошная тоска. Не та, когда просто грустно, а высокая, экзистенциальная, когда хочется смотреть в окно, молчать и чтобы никто не трогал.

«Лента жизни — сплошная тоска», — прошептал он, листая новостную ленту в телефоне. Там мелькали курсы валют, прогноз погоды и очередной рецепт пирога с капустой.

Мир без чувств — вот идеал. Никаких больше «радости-горя», никаких душевных кардиограмм. Только ровная, как линия сна в фитнес-браслете, жизнь. Правда, Игорь Анатольевич так и не разобрался, где там фаза глубокого отчаяния, но это неважно.

— Выключить всё! — скомандовал он себе тоном капитана тонущего корабля.

Первым делом выключил телефон. Экран погас, и мир стал заметно тише. Затем, повинуясь внезапному порыву, подошел к щитку в прихожей и решительно опустил все рубильники вниз. Свет погас, холодильник скорбно пискнул и умолк. Тишина. Идеально.

— Дыши, существуй, и ладно, — повторил он новую мантру. — Дыши… существуй…

Существовать в полной темноте оказалось непросто. Игорь Анатольевич сделал шаг и с грохотом споткнулся о табуретку, которую сам же вчера оставил посреди комнаты. Ушибленная нога заныла, а из кухни предательски потянуло размораживающейся курицей.

«Плохое кино», — подумал он, потирая колено.

Но решил не сдаваться. Прошлое — на свалку. Будущее — в туман. Он взял ежедневник, чтобы символически «перевернуть страницу», открыл на новой неделе и увидел список дел: «Оплатить коммуналку. Записаться к стоматологу. Позвонить тёте Люде».

Похоже, даже день сурка требовал предварительной записи.

Ежедневник полетел в мусорное ведро. Следом — журнал с гороскопами.

— Не ворожить на будущее! — объявил он.

Гороскоп, правда, сулил «приятные неожиданности в финансовой сфере», что было особенно смешно человеку, который только что выключил холодильник, чтобы сэкономить электричество.

Оставалось последнее — свить кокон. Символ отрешения от мира. Игорь Анатольевич взял самое теплое одеяло, лег на диван и начал методично в него заворачиваться, как шаурма. Процесс был трудоемким, но вдохновляющим. Он чувствовал, как с каждым оборотом спадает пелена тоски, а остается только… дискомфорт.

В дверь громко постучали.

Игорь Анатольевич в коконе вздрогнул. Не двигаться. Может, уйдут.

Стук повторился, настойчивый, с подвыванием. Чертыхаясь, герой выкатился из кокона, по пути ударившись локтем о дверной косяк, и открыл дверь. На пороге стоял сосед снизу, дядя Коля, в семейных трусах и с выражением вселенской тревоги на лице.

— Ты чего, Игорёк? — вместо приветствия спросил он. — Я слышу, у тебя грохот, как будто шкаф упал. Думал, может, тебя придавило.

— Я мир выключаю, — гордо, но немного задушенно ответил Игорь Анатольевич, поправляя на плече край одеяла.

— Мир-миром, а зачем в темноте по квартире скакать? — резонно заметил сосед, заглядывая в тёмный коридор. — У тебя свет-то отключили, что ли?

— Сам отключил. Для просветления.

— Ну-ну. Смотри, просветление просветлением, а курица у тебя, по-моему, уже к утру протухнет. Включай обратно, существуй нормально.

Пришлось вернуть человечеству электричество. Холодильник ожил и зажужжал, а курица внутри, кажется, была не слишком рада такому возвращению. Телефон, включившись, истерично заверещал сообщениями. День сурка возобновил свой бег.

---

На следующий день Игорь Анатольевич вышел из подъезда на работу. У двери, как всегда, сидел сурок. Жирный, наглый, с видом завсегдатая. Откуда он взялся в городском дворе, никто не знал, но все давно делали вид, что так и надо. Сурок посмотрел на Игоря Анатольевича долгим, оценивающим взглядом.

— Что смотришь? — буркнул Игорь Анатольевич. — Твоя жизнь — сплошной праздник. Жри, спи, и никакой тебе ипотеки.

Сурок молчал. В его глазах читалось что-то вроде: «А ты попробуй так же, философ».

На работе Игорь Анатольевич попытался «не ворожить на будущее». Получалось плохо, потому что коллега Света, заваривая чай, вдруг внимательно на него посмотрела и сказала:

— Игорек, у тебя эмоциональная линия жизни какая-то горизонтальная.

— В смысле? — напрягся он.

— Ну, как на кардиограмме у очень спокойного человека. Или у очень уставшего. Я бы на твоём месте ждала перемен.

— Каких?

— Не знаю. Но спокойными они не будут.

«Вот ведьма», — подумал Игорь Анатольевич.

Но спорить не стал.

Вечером, проходя мимо подъезда, он снова заметил сурка. Тот сидел на том же месте и смотрел прямо на его окно на третьем этаже. Игорь Анатольевич замер. Сурок медленно перевел взгляд на него. Во взгляде читалось: «Ну что, день сурка?»

— Ущипните меня, — прошептал Игорь Анатольевич. — Может, завтра проснусь.

Сурок зевнул.

---

К концу недели Игорь Анатольевич пришел к философскому смирению. Он решил ничего не менять. Это был самый простой способ избежать новых разочарований. Он сидел на кухне, пил кефир и смотрел в стену, когда зазвонил стационарный телефон. Звонили редко, в основном из поликлиники.

— Алло, Игорь Анатольевич? Это регистратура.

— Слушаю вас, — обреченно ответил он.

— Вы записывались на кардиограмму радости-горя? — спросил жизнерадостный женский голос.

Игорь Анатольевич поперхнулся кефиром.

— Простите… что?

— Кар-ди-о-грам-му ра-дос-ти-го-ря! — по слогам, как маленькому, повторила регистраторша. — Новый метод диагностики эмоционального состояния. У нас вы записаны как человек, которому вообще всё равно.

— Это ошибка, — просипел он. — Я не записывался.

— Странно, — в голосе регистраторши послышалось искреннее недоумение. — Но у нас всё в компьютере. Вы уже записаны на следующий вторник.

— На какой вторник?! Я не могу, у меня как раз во вторник… Я не хочу!

— Отменить нельзя, — отрезала женщина. — Процедура добровольно-принудительная. Как диспансеризация. Приходите, вторник, кабинет тринадцать. И не забудьте бахилы.

В трубке раздались короткие гудки.

Игорь Анатольевич медленно положил трубку и перевел взгляд на подоконник.

Там, свесив толстые лапы, сидел давешний сурок и смотрел на него с нескрываемым торжеством. Как он попал на третий этаж, Игорь Анатольевич решил не уточнять.

— Вот тебе и «не ворожить», — прошептал он. — Даже будущее уже записалось в очередь. Без моего участия. И без моего согласия.

Сурок молчал.

— Дыши, существуй, и плати вовремя, — сам себе сказал Игорь Анатольевич.

Сурок зевнул. Ему было всё равно. Ему, в отличие от Игоря Анатольевича, было просто лень.
День сурка автора Limerika

19.08.2026 07:11 vgm
Добрый день.
Добра, радости и вдохновения.

С уважением Валерий
День сурка автора Limerika

12.08.2026 17:11 Rusalka
Щипай, не щипай -
Я не проснусь -
Я в коконе будто,
С закрытыми глазами,
Живу, притворяясь
Активной, боюсь
Проснуться, твержу:
"Я сплю,
Сами, сами..."
День сурка автора Limerika

11.08.2026 22:48 Rusalka
Подари мне День сурка,
Где с тобою мы пока
Нежно вальс любви танцуем
С бесконечным поцелуем,
Молода ты и легка,
Подари мне День сурка...

Подари мне ночь любви -
Это шутка, визави.
День сурка - с меня довольно -
Расставаться очень больно...
Пусть сансары день - и все,
Колесо нас унесет...
День сурка автора Limerika

11.08.2026 16:47 Rusalka
В Минске видела магазин секонд хенд День хорька
День сурка автора Limerika

10.08.2026 23:29 marko
Ущипните, ага. А в бабочку Пушкин трансформироваться будет? Не щипков надо требовать, а крылушки расправлять.
День сурка автора Limerika

10.08.2026 19:32 Rusalka
Жить в коконе... хороший образ.
Радости побольше желаю!
День сурка автора Limerika

23.05.2026 22:06 Sandro
Глава 2. Номенклатура болотного транзита

Тележка, гружённая прелой соломой, двигалась со скоростью три километра в час, если сверять её ход с естественным оседанием грунта. Базилио, впряжённый в лямку из старого пожарного рукава, шёл молча, низко опустив плоскую голову и глубоко увязая в чёрной жиже. Каждый его шаг сопровождался тяжёлым, влажным хлюпаньем — натурный ландшафт неохотно отдавал лапы кота обратно в атмосферу.

Мальвина сидела на соломе, стараясь держать спину ровно, как учили в пансионе. Но фарфоровый шарнир в районе поясницы под воздействием сырости начал издавать сухой, раздражающий скрип. Латекс её жилета, покрытый мелкими каплями осенней измороси, потемнел и утратил первоначальный глянцевый блеск.

— Держи лицо, милочка, — Алиса шла рядом с тележкой, легко переступая по кочкам. Её твёрдый, похожий на маркшейдерскую линейку хвост мерно отсчитывал метры пути: *раз-два, три-четыре*. — Мы въезжаем в зону опережающего развития. Тут сантименты не котируются. Здесь каждый кубический метр ила поставлен на баланс. Если Дуремар увидит, что у его ведущего маркетолога глаза на мокром месте, он снизит стартовую ставку на два с половиной золотых. Для него слёзы — это нецелевое использование водных ресурсов.

Артемон лежал у ног Мальвины, свернувшись тугим чёрным узлом. После мухоморного отравления пудель потерял способность лаять; вместо этого он периодически издавал монотонный, вибрирующий гул, напоминающий работу неисправного трансформатора. Его шерсть окончательно скаталась, приняв текстуру дешёвого обивочного войлока.

Лес позади них не просто кончился — он потерял плотность. Сосны, мимо которых они проезжали час назад, постепенно истончались, превращаясь в плоские графические контуры на сером фоне неба, пока вовсе не растворились в монотонном ландшафте Ново-Болотска. По обе стороны от гати теперь простирались только пиявочные чеки — огромные прямоугольные чеки, разделенные идеально ровными земляными валами. Внутри чеков стояла тёмная, неподвижная вода. В её глубине, подчиняясь единому производственному регламенту, совершали синхронные волнообразные движения тысячи кольчатых червей. Это не было живым хаосом биологической массы; это был упорядоченный, механический ритм, согласующийся с колебаниями дренажных насосов на главной станции.

***

Офис ООО «Медицинские гады и партнёры» располагался в бывшем двухэтажном срубе лесничества, который под воздействием подпочвенного давления слегка перекосился на левый бок. Из-за этого все предметы внутри здания имели постоянный наклон в семь градусов на северо-запад, что, впрочем, полностью компенсировалось внутренней инструкцией по технике безопасности.

Дуремар ждал их в кабинете на втором этаже. Его зелёный резиновый плащ был аккуратно развешан на плечиках у двери, а сам генеральный директор сидел за огромным столом, сбитым из необработанных известняковых плит. На нём был строгий серый френч из сурового холста, застегнутый на все пуговицы, и те самые очки с толстыми линзами, которые превращали его глаза в две огромные, неподвижные икринки.

— Прибыли, — Дуремар не поднял головы, когда дверь скрипнула. Он методично заносил цифры в толстую амбарную книгу, обмакивая перо в чернильницу, наполненную густой, очищенной рапой. — Садись, Мальвина. Время — не деньги. Время — это объём извлечённого сырья, делённый на количество задействованных нормо-часов. У нас задержка по графику ввода маркетинговой стратегии составляет сорок две минуты.

Мальвина аккуратно опустилась на деревянный стул. Из-за наклона пола ей пришлось упереться ладонями в край известнякового стола, чтобы не соскользнуть. Порода под её пальцами была холодной и слегка влажной. Она почувствовала, как сквозь фарфор кожи проступает едва уловимая вибрация подвальных агрегатов.

— Я готова приступить к оптимизации процессов, — произнесла она. Голос её, несмотря на три дня в сыром шалаше, прозвучал чисто, с идеальной интонацией классной дамы. — Однако мне необходимы исходные данные. Какова целевая аудитория нашего продукта? Каковы основные каналы дистрибуции? В театре Карабаса мы ориентировались на массового зрителя через систему абонементов и прямых продаж в антрактах...

Дуремар медленно отложил перо. Его глаза-икринки за стеклами очков увеличились, кажется, ещё на четверть миллиметра.

— Массовый зритель умер от денатурата и дефицита смыслов, — сухо отрезал он. — Карабас — ретроград. Он пытается продавать эмоции деревянных симулякров в эпоху полного истощения сырьевой базы. Театр — это кассовый убыток, завёрнутый в бархатные обрезки. Мы здесь занимаемся не искусством. Мы занимаемся нормализацией среды.

Он поднялся, подошёл к висящей на стене схеме. Это была не просто карта болот — это был чертёж, где каждый ручей и каждая кочка имели свой буквенно-цифровой индекс. Вся территория Ново-Болотска была разбита на сектора, и в центре каждого сектора стоял жирный чёрный крест.

— Моя пиявка, — Дуремар постучал длинным, жёлтым ногтем по стеклу схемы, — это не просто терапевтическое средство. Это инструмент изъятия избыточной натуры. Когда мы сажаем её на тело Буратино или Пьеро, она сосёт не кровь. У них нет крови, там смола и сукровица. Она сосёт погрешность. Она приводит их биологический хаос к единому знаменателю. Но сейчас система столкнулась с сопротивлением. Не людей. Материи.

Мальвина нахмурилась, её синие брови сошлись к переносице, образуя идеальную геометрическую складку.

— Материя не может сопротивляться, если правильно выстроена логистика, — уверенно заявила она. — Нужен чёткий регламент. Сквозной учёт. Каждая пиявка должна иметь инвентарный номер...

— Они уже имеют его, — Дуремар странно усмехнулся, и из-за его воротника донёсся тихий, влажный хруст. — Проблема в другом. Третий пиявочный чек со вчерашнего дня выдаёт нулевую массу при стопроцентной наполненности тары. Понимаешь, о чём я? Банки полные, вода мутная, черви двигаются по схеме, а весы показывают только вес стекла. Реальность начинает уходить из-под учёта, Мальвина. Она становится устной. И твоя задача — легитимизировать этот сбой. Нам нужен брендбук, который превратит эту пустоту в наше главное конкурентное преимущество. Мы назовём это «Программой квантового очищения через обнуление субстанции».

Мальвина смотрела на Дуремара, и внутри её фарфоровой головы впервые возникло отчётливое ощущение расходящегося шва. Ей предлагали описывать не то, что есть, а то, чего быть не должно согласно всем правилам арифметики.

***

Тем временем в коридоре Департамента Алиса и Базилио обустраивали своё новое рабочее пространство. Кот сидел прямо на полу, прислонившись спиной к серой стене, и пытался секатором подстричь когти на своей деревянной культе.

— Ну и че? — буркнул он, не поднимая глаз. — Кукла теперь при деле. Нам-то какой профит? Дуремар за каждый учтенный хвост трусится, нам от его «квантового обнуления» ни одного медяка не перепадет. Снова кинула ты меня, Лиса.

— Заткнись, казанская сирота, и слушай сюда, — Алиса сидела на корточках, раскладывая на грязном линолеуме свои засаленные карты Таро. — Дело не в пиявках. Дело в том, что Дуремар пытается зафиксировать границу. Он думает, что если он всё запишет в амбарную книгу, то известняк под болотом перестанет расти. А камень растёт, Базилио. Я вчера на Поле Чудес спускалась — там нижний слой плиты поднялся на три сантиметра. Он жрёт корни. Он жрёт старые декорации Карабаса, которые тот в землю закопал, чтоб налоги за утилизацию не платить. Скоро весь этот ландшафт превратится в одну сплошную столешницу папы Карло.

Кот остановил секатор и уставился на лису своим единственным мутным глазом.

— И че тогда?

— А то, что тот, кто будет контролировать бухгалтерию этого распада, станет хозяином новой натуры, — Алиса улыбнулась, обнажив мелкие, острые зубы. — Мальвиночка сейчас составит отчёт. Дуремар его подпишет. Система зафиксирует, что пустота — это норма. И как только они это признают, реальность начнёт меняться в обратную сторону от фиксации. Понимаешь, слепота? Если в отчёте написано «прибыль», а на складе пусто — значит, пустота и есть наша главная прибыль. Мы её приватизируем.

В этот момент дверь кабинета Дуремара открылась, и на пороге появилась Мальвина. В руках она держала чистый бланк строгой отчётности с фиолетовой печатью. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а синие волосы казались тусклыми, как подсохшая чернильная корка.

— Алиса, — тихо сказала она, и её фарфоровый голос впервые дрогнул, потеряв административную твёрдость. — Мне нужен Пьеро.

Лиса медленно поднялась с корточек, шурша юбкой.

— Зачем тебе этот нытик, жрица? Он сейчас у Карабаса на правеже, стихи про гниль пишет под надзором кабанов.

— Мне нужен бард, — Мальвина прижала бланк к латексному жилету. — Дуремар прав. Логика не справляется. Чтобы утвердить пустоту в третьем чеке, нужен язык катастрофы. Нужна рифма, которая сделает этот сбой легальным. Пиши ему записку, Алиса. Пусть идёт сюда. С факелом или без — мне всё равно. Нам нужно срочно сдать первый квартал, пока камень не подошёл к окнам.
Благородные врут короли ( шуточная трансформация на тему сказки ,,золотой ключик или приключения Буратино" автора Limerika

23.05.2026 15:20 Sandro
— Ну и дура, — констатировала Алиса, когда за синеволосой идеалисткой с грохотом захлопнулась хлипкая дверь избушки. — Медяк она мне дала. С зарплаты. В театре Карабаса, небось, три года аванса не видели, а она тут меценатку из себя строит. Смазливая кукла, а в геополитике леса — ни бум-бум.

Лиса сплюнула на засиженный мухами гадальный шар, вытерла его подолом облезлой юбки и убрала под стол, где в пустом ящике из-под контрабандного вина спал Базилио. Кот глухо зарипел во сне, когда Алиса пнула его в тощий бок.

— Вставай, слепота казанская, — буркнула она. — Бизнес-план сработал на первую четверть. Мальвина ушла в глухую чащу, как я и просчитала. Врубай логику: девка привыкла к фарфоровым сервизам и пятиразовому питанию по расписанию. Через три дня её Артемон сожрёт последнего дикого кролика, а сама она покроется прыщами от крапивного супа. Вот тут-то наши фигуранты и полезут из всех щелей.

Базилио приоткрыл один мутный глаз, почесал за ухом деревянной культёй и хрипло осведомился:
— А на хрена нам этот цирк, Алиса? Мы с её медяка даже чекушку сивухи у папы Карло не выменяем. Продешевила ты со своими картами. Архимага какого-то приплела… Кто у нас в лесу архимаг? Этот старый сморчок Джузеппе, который сивуху из опилок гонит?

— Придурок ты, Базилио, хоть и хищник, — ласково пояснила Алиса, раскладывая на столе засаленную колоду Таро, где вместо традиционного «Повешенного» был нарисован Буратино, подвешенный за ноги к сосне. — Маг — это тот, у кого ресурс. А ресурс сейчас у кого? У Дуремара. Он на пиявках такое состояние сколотил, что скоро весь наш лесной кооператив выкупит. Но ему нужен ребрендинг. Он хочет называться «Генеральный директор болотных экосистем и сакральной медицины». Чем тебе не Архимаг? А Мальвина для его конторы — идеальный пиар-менеджер. У неё же этот… как его… синдром отличницы и чистые руки.

— А король с длинной бородой? — Кот зевнул, обнажая три уцелевших зуба.

— Карабас, естественно, — фыркнула лиса. — Он уже три дня рвёт и мечет, потому что куклы без Мальвины тупеют, реквизит воруют и в антрактах пьют денатурат с Пьеро. Пьеро, кстати, и есть наш бард. Этот нытик как раз вчера у меня три рубля в долг брал под залог своих сопливых рукописей. Я ему намекнула, что Мальвина ушла в партизаны. Он сейчас сидит в таверне «Три пескаря», глушит дешёвый портвейн и сочиняет поэму «В лесах сырых, среди волков и гнили». Скоро пойдёт её искать. С факелом. А поскольку он по жизни альтернативно одарённый, факел он обязательно уронит на сухой мох. Вот тебе и «дом спалит», и «башня сгорит». Логика, Базилио, чистая математика и знание психотипов!

— А Дурак кто? — Кот наконец проявил профессиональный интерес.

— А Дурак у нас один, у него ещё нос длинный и монеты в животе не задерживаются, — ухмыльнулась Алиса. — Этот деревянный дебил как раз автокредит взял на новое корыто у Тортилы под бешеные проценты. Ему терять нечего. Он с Пьеро за компанию пойдёт, чисто ради хайпа и чтоб от коллекторов на болотах спрятаться. Короче, схема верняк. Ждём три дня.

***

Тем временем в глухом лесу, примерно в десяти километрах от цивилизации, Мальвина пыталась обустроить свой идеальный автономный мир. Мир, однако, сопротивлялся.

— Артемон, прекрати жрать поганки, у тебя от них экзистенциальный кризис и глаза косят, — строго скомандовала девочка с голубыми волосами, пытаясь расправить кружевной фартук, который уже намертво пропах болотной тиной и костром. — Мы докажем этой облезлой гадалке, что женщина способна на самоактуализацию без всяких патриархальных бардов и сумасшедших королей.

Пудель грустно вздохнул, выплюнул недожёванный мухомор и посмотрел на хозяйку взглядом существа, которое всерьёз подумывает о смене владельца или хотя бы о побеге к живодёрам — там, по крайней мере, кормили кашей.

Шалаш, который Мальвина заставила Артемона построить из веток и старого брезента, больше всего напоминал гнездо сумасшедшей цапли. Из крыши торчал хвост дохлой рыбы (подарок местной фауны), а внутри было сыро, темно и пахло мокрым псом. Мальвина пыталась читать лекцию о хороших манерах местным ежам, но ежи оказались невоспитанными тварями: они громко топотали, матерились на своём ежином языке и воровали сухари из её походного мешка.

На второй день автономии пошёл нудный, чисто осенний лесной дождь. Голубые волосы Мальвины свалялись и стали напоминать мочалку, которой папа Карло вытирал клей со верстака.

— Ничего, — шептала Мальвина, стуча зубами от холода. — Зато никакого любовного интереса. Полная независимость. Настоящая женщина выше этого…

На третий день к шалашу принесло Пьеро.

Он выглядел так, будто его трижды пропустили через мясорубку, а потом забыли постирать. Белый балахон превратился в серую половую тряпку, один рукав был оторван, а на лбу красовалась огромная шишка от встречи с сосновым суком. В руках он держал обгоревшую гитару и бутылку мутной жидкости.

— О, Мальвина! — взвыл он, падая на колени прямо в лужу перед шалашем. — Твой лик прекрасен, как рассвет над свалкой! Я шёл за тобой по звёздам, но звёзды затянуло тучами, и я случайно сжёг сторожку лесника!

— Что?! — Мальвина выскочила из шалаша, позабыв про манеры. — Ты сжёг сторожку? Мы же в ней собирались организовать альтернативный театр!

— Это не я, это Буратино! — зарыдал Пьеро, размазывая грязь по лицу. — Он сказал, что если поджечь трутень на берёзе, то комары подохнут. Комары не подохли, а сторожка вспыхнула как порох! Теперь Дурак сидит на дереве, потому что за ним гонится хозяин сторожки — медведь-налоговик, а сзади едет Карабас на дрезине!

Из кустов, ломая малинник, с треском вылетел Буратино. Стружки на его голове обгорели, длинный нос был испачкан сажей, но в глазах горел всё тот же неистребимый огонь слабоумия и отваги.

— Мальвина! — заорал деревянный инвалид. — Шухер! Карабас нанял ОМОН из лесных кабанов! Они шьют нам экстремизм и порчу государственного имущества в особо крупных размерах! Алиса сказала, что единственный шанс спастись — это бежать к Дуремару на болота, у него там оффшорная зона и неприкосновенность от министерства природы!

— Какая Алиса?! — Мальвина схватилась за голову. — При чём тут Дуремар?!

— Ну та, с шаром! — Буратино утерел нос рукавом Пьеро. — Она сказала, что ты уже согласилась стать Верховной жрицей на его пиявочной фабрике! Там оклад — тридцать золотых в месяц, соцпакет, бесплатная грязелечебница и спецодежда из непромокаемого латекса!

В этот момент лес содрогнулся. Послышался тяжёлый топот, треск вековых дубов и громовой бас, от которого у Артемона окончательно подогнулись лапы:

— Где мои куклы?! Где моя интеллектуальная собственность?! Поймаю — на дрова порублю! Суд идёт! Страшный суд, мать вашу!

Из чащи выкатился Карабас-Барабас. Борода его была намотана на кулак, чтобы не путалась под ногами, в руках он держал огромную плётку-семихвостку, а за его спиной тяжело сопели три кабана в касках из тыкв.

— Ага! — взревел Карабас, увидав компанию. — Вот вы где, грантоеды несчастные! Лесной кодекс нарушаем? Сторожки жжём? Без лицензии гастролируем? Всё, Мальвина, доигралась в независимость. Подписывай контракт на двадцать лет без права выезда, или Артемона сдадим на мыло, а этих двоих — на растопку для бани!

Мальвина посмотрела на ревущего Карабаса, потом на сопливого Пьеро, который тут же начал записывать рифму «суд — убьют» на манжете, потом на Буратино, который пытался незаметно стащить у кабана-омоновца рацию, чтобы обменять её на семечки.

Жизнь в лесу без бардов и дураков внезапно потеряла всякий романтический флёр. Ей дико захотелось горячего чаю, сухих колготок и чтобы кто-нибудь нормальный просто решил эти проблемы.

И тут из-за камышей у ближнего болота показалась фигура в зелёном резиновом плаще до пят, огромной широкополой шляпе, обвешанной сушёными лягушачьими лапками, и с сачком наперевес. Это был Дуремар. Он шёл плавной, почти мистической походкой, а за ним на почтительном расстоянии семенили Лиса Алиса и Кот Базилио, причём кот нёс складной столик и контракт с гербовой печатью.

— Прекратить юридический беспредел! — писклявым, но авторитетным голосом прокричал Дуремар, выставляя вперёд сачок, как магический посох. — Данная территория находится в долгосрочной аренде у ООО «Медицинские гады и партнёры». Гражданка Мальвина является главным топ-менеджером нашего консалтингового отдела. Вот её трудовой договор, зарегистрированный в канцелярии Архимага!

Карабас поперхнулся воздухом и остановился. Кабаны тоже притормозили, сверяя устав с новыми вводными.

— Какого Архимага? — буркнул директор театра.

— Меня! — Дуремар гордо поправил шляпу. — По лицензии Высшей школы алхимии и гидробиологии. Гражданин Карабас, у вас налоги за прошлый квартал не уплачены, а у моих пиявок очень хорошие связи в арбитражном суде. Так что забирайте своих музыкантов, Дурака забирайте на исправительные работы по восстановлению лесного фонда, а девочку мы забираем в офис. У неё дресс-код и совещание по маркетингу через полчаса.

Карабас минуту молча переваривал информацию, взвешивая шансы против пиявочного лобби, потом плюнул, скомандовал кабанам: «Взять этих двоих!» — и поволок упирающегося Пьеро и весело матерящегося Буратино обратно в цивилизацию.

Мальвина стояла посреди разорённой стоянки, грязная, мокрая, но живая.

Алиса подошла к ней, сочувственно покачала головой и протянула влажную салфетку.

— Ну что, милочка? — ласково спросила лиса. — Как там жизнь без злата и любовного интереса? Понравилось?

Мальвина шмыгнула носом, вытерла грязь со щеки и посмотрела на Дуремара, который в этот момент пытался сачком поймать особенно крупного шмеля, бормоча: «Экстракт шмеля — для бизнеса петля…»

— Лиса… — тихо сказала Мальвина. — Ты же знала. Ты всё это специально подстроила.

— Я? — Алиса сделала самые честные глаза в мире, какие только могут быть у хищника из семейства псовых. — Побойся бога, дитя моё! Это карты. Арканы не врут. Вон, Архимаг твой стоит, ждёт. Карета подана — вон там, за кочкой, Базилио тележку с навозом почистил, соломки постелил. Поехали в офис, жрица. Там тепло, есть кофемашина и сушки.

Мальвина вздохнула, подобрала юбки, свистнула погрустневшему Артемону и поплелась к тележке.

Алиса задержалась на секунду, достала из кармана тот самый медяк, полученный от Мальвины, подбросила его в воздух, поймала и подмигнула коту:

— Ну что, Базилио, каков расклад? С тебя причитается. Наша кукла теперь на проценте, а значит — у нас пожизненный бесплатный абонемент на лечебные грязи и долю в пиявочном бизнесе.

— Ты гений, Алиса, — искренне признал кот, вытаскивая из-за пазухи бутылку Джузеппе. — Пошли обмывать Таро. Только чур в следующий раз гадаем на Колобка. У него, говорят, недвижимость в черте города освободилась…
Благородные врут короли ( шуточная трансформация на тему сказки ,,золотой ключик или приключения Буратино" автора Limerika

23.05.2026 00:59 Rusalka
Сюжет в гадании так закручен, что я не все поняла) Буду перечитывать) А сама эта сказка мне нравилась с детства. Даже, когда уже девушкой ходила в театральную студию, меня будоражил этот сюжет, особенно любовный треугольник - Мальвина, Пьеро, Буратино. Сказка явно не детская) Но то, что нагадала Лиса, я не поняла, если честно) Надо перечитывать и разбираться) На основе этой детской сказки можно вполне сочинить новую взрослую - это точно)
Благородные врут короли ( шуточная трансформация на тему сказки ,,золотой ключик или приключения Буратино" автора Limerika

21.05.2026 21:13 Rusalka
Хорошо, что вы еще собираетесь, а не переходите на другую сторону дороги при встрече)
Встреча выпускников автора Limerika

11.05.2026 19:34 Sandro
ТРЕЩИНА В ЗЕРКАЛЕ: СМЕХ НАД ВЫГОНОМ

Мертвый Выгон привык к пафосу. Он веками впитывал стенания героев, проклятия ведьм и тяжелое молчание судьбы. Но утро в Криволучье началось с того, чего местная метафизика не предусматривала в принципе — с бодрого, неприлично громкого насвистывания.

По тропе, ведущей через гнилые топи, шлёпал Фрол. На нём была рваная сермяга, в руках — обгрызенная корзинка, а на лице — выражение такой вопиющей беспечности, что даже избушка на курьих ножках приоткрыла один ставень, чтобы проверить, не сошел ли мир с рельсов окончательно.

В Гнилушках Фрола считали дурачком. А Фрол считал Гнилушки отличным местом для наблюдения за антропологическим цирком.

— Ну, чего замерла, недвижимость? — крикнул Фрол, останавливаясь перед избушкой. — Лапы-то не затекли? Ты бы хоть зарядку делала, а то варикоз замучит, будешь потом по лесу хромать, позорить честное звание хтонического объекта.

Избушка издала звук, похожий на скрежет несмазанных шестеренок. Дверь распахнулась с привычным, гробовым скрипом, и на пороге возникла Яга. Она уже приготовила свою лучшую «уставшую и страшную» мину. Её глаза горели холодным огнем, а костяная нога была выставлена вперед с расчетом на максимальный драматический эффект.

— Зачем пришел, смертный? — проскрипела она, напуская в голос побольше болотного тумана. — Ты пришел за правдой, которая испепелит твою душу? Или за советом, ценой которому — твоя последняя надежда?

Фрол заглянул в корзинку, выудил оттуда сморщенное яблоко и с хрустом вонзил в него зубы.
— Я пришел спросить, почём нынче сушеные ежи, — прочавкал он. — В деревне говорят, у тебя дефицит, а у меня их в подвале — хоть лопатой греби. Бизнес-предложение, Ягишна. Прямые поставки без посредников.

Яга поперхнулась заготовленным монологом о вечности.
— Какие ежи? Какие поставки? — она на мгновение вышла из образа, и её лицо стало просто лицом очень удивленной женщины. — Ты понимаешь, где ты стоишь? Я — Баба Яга! Я — зеркало вашего страха! Я — миф, на котором держится равновесие этого проклятого мира!

— Ой, да брось ты, — Фрол махнул рукой, едва не задев Ягу корзинкой. — Какой миф? У тебя крыша течет с северной стороны, а из трубы дым идет такой, будто ты там старые лапти жжешь, а не человеческие судьбы. Слушай, а правда, что ты нагая по дому ходишь? А то мужики в Гнилушках спорят — кто говорит, что кожа у тебя как пергамент, а кто — что ты просто экономишь на прачечной.

Яга позеленела. Это был не гнев, это было крушение основ.
— Ты... ты должен дрожать! — она схватила его за плечо костлявой рукой. — Ты должен видеть во мне свою смерть! Гляди сюда!

Она рванула его к столу и ткнула пальцем в то самое Зеркало Глубинной Правды, которое недавно довело Ивана-Царевича до морального коллапса.
— Смотри! Смотри, кто ты есть на самом деле! Узри свою ничтожность!

Фрол послушно уставился в мутное стекло. Амальгама привычно задрожала, являя миру Тьму, Пустоту и Проекции Подсознательного. В глубине зеркала заворочались тени, запахло могильной сыростью, и показался сгорбленный силуэт, олицетворяющий конечность бытия.

Фрол присмотрелся. Потер нос. Снова присмотрелся.
И вдруг — расхохотался.

Это был не смех безумца. И не смех идиота. Это был смех человека, который увидел, что король не просто голый, а еще и страдает от легкого метеоризма.

— Ой, не могу! — Фрол согнулся пополам, хлопая себя по коленям. — Ягишна, ну ты даешь! Это ж надо было так стекло закоптить! Что это там за тень такая пафосная? Это я, что ли? Господи, да у меня в зеркале даже прыщ на лбу выглядит внушительнее! Слушай, а если я в это зеркало язык покажу, оно самопроизвольно не детонирует от оскорбления величества?

Он высунул язык и начал строить зеркалу рожи. Зеркало, не привыкшее к такому обращению, пошло рябью. Тени в глубине начали испуганно метаться, не понимая, какую травму им сейчас нужно символизировать.

— Прекрати! — взвизгнула Яга, пытаясь закрыть стекло рушником. — Ты разрушаешь магию! Это зеркало показывает правду! Оно показывает, что ты один во Вселенной, что твоя жизнь — миг, а смерть — вечность!

— Ну миг, и чего? — Фрол выпрямился, вытирая слезы от смеха. — Зато миг-то какой веселый! А ты, бабуль, заигралась. У тебя тут такая плотность философии на квадратный метр, что грибы в углах начинают цитировать Канта. Ты серьезно думаешь, что если ты будешь сидеть здесь с постной миной и пугать залетных принцев, мир станет лучше?

— Он станет понятнее! — Яга тяжело опустилась на лавку. Впервые за века ей захотелось не есть гостя, а выпить с ним валерьянки. — Им нужно бояться. Без страха они — просто скот. А со страхом они — народ.

— Без страха они просто люди, Ягишна, — Фрол присел рядом и бесцеремонно закинул ногу на ногу. — А народ — это когда вместе веселее, а не когда вместе страшно под одеялом пердеть. Ты посмотри на Ивана. Ускакал вчера весь такой трагический, мокрый, с лицом как у побитой собаки. Кому от этого польза? Конь его только перепугался, да Гнилушки теперь лишнюю неделю будут про упырей орать вместо того, чтобы крыши латать.

Яга посмотрела на него. В её взгляде на мгновение промелькнула искра — не ведьминский огонь, а живое, человеческое любопытство.
— И что ты предлагаешь, умник? Стать «доброй старушкой»? Варить варенье?

— Боже упаси! — Фрол перекрестился огрызком яблока. — Твое варенье, небось, разъедает эмаль за три секунды. Ты просто будь... ну, полегче. Сделай зеркало поярче, добавь туда спецэффектов, чтоб люди не в депрессию впадали, а хотя бы удивлялись. И избушке своей купи нормальный дезодорант, а то от куриных лап дух такой, что мухи на лету сознание теряют.

Он встал, подхватил корзинку и направился к выходу.
— Ежей я тебе оставлю у крыльца. За так. Как гуманитарную помощь жертвам экзистенциализма. Будет скучно — заходи в Гнилушки. У нас там завтра свадьба у кузнеца, будет много самогона и мало смысла. Тебе понравится.

— Фрол! — окликнула его Яга, когда он уже стоял на пороге.
— Чего тебе, Ягишна?
— А ты... ты правда не боишься, что я тебя съем?
Фрол обернулся и подмигнул ей:
— Ты меня не съешь, бабуль. Я слишком жилистый для твоего рациона. А главное — во мне слишком много сарказма, у тебя от него будет хроническая изжога. Живи давай. И зеркало протри, а то там уже пауки свои смыслы плетут.

Он вышел, и вскоре его веселое насвистывание растворилось в тумане Мёртвого Выгона.

Яга долго сидела в тишине. Потом она медленно подошла к зеркалу. Сняла с него рушник.
Посмотрела на свое отражение. Гротескная старуха, символ тьмы, зеркало страха...
Она высунула язык.
Зеркало ответило ей тем же — но с какой-то новой, почти игривой заминкой.

— Ишь ты, — пробормотала Яга. — «Прыщ на лбу внушительнее»...

Она подошла к окну. Вдалеке Гнилушки продолжали коптить небо, сочиняя новые легенды. Но теперь Яге казалось, что эти легенды — просто плохо написанный сценарий для провинциального театра.

— Изба! — гаркнула она.
Избушка встрепенулась.
— Чего тебе, хозяйка? К лесу задом? К миру передом?
— Нет, — Яга усмехнулась, и в этой усмешке впервые за долгое время не было горечи. — Повернись-ка ты боком. Будем делать перепланировку. И лапу левую почеши, а то Фрол прав — вид у тебя такой, будто ты не мифический объект, а жертва дефицита кальция.

Она взяла веник и начала методично выметать из углов не только пыль, но и скопившийся там пафос веков. Где-то под лавкой нашелся сушеный еж. Яга посмотрела на него, вспомнила Фрола и вдруг хихикнула — коротко, сухо, по-старушечьи.

— «Бизнес-предложение»... — проворчала она. — Ну, дурачок. Ну, ирод.

Ночь накрыла Криволучье, но в этой ночи больше не было той давящей, окончательной тишины. Из трубы избушки шел дым, пахнущий уже не горелой резиной, а вполне приличным чаем с мятой. Лес по-прежнему шумел, но теперь этот шум казался не угрозой, а просто фоновой музыкой к очень странному, но вполне сносному спектаклю под названием «Жизнь».

А в Гнилушках Иван-Царевич сидел в кабаке, рассказывал про ужасы Криволучья и пил горькую. Фрол сидел рядом, подливал ему и подмигивал собутыльникам.
— И тут она как выскочит! — орал Иван. — Как клюкой замахнется! А зеркало-то, зеркало... там бездна!
— Ага, — кивал Фрол, — бездна. И в этой бездне, Ваня, плавает твое вчерашнее похмелье. Пей давай, герой. Завтра новую бездну сочиним, поинтереснее.

Яга в это время спала. И ей снова снилось, что она — просто старушка. Но теперь это был не кошмар. Это был просто сон. Один из многих. Потому что когда ты осознаешь абсурд своей роли, ты перестаешь быть её рабом. Ты становишься автором.

И в этом сне она действительно варила варенье. Из мухоморов, конечно — традиции надо соблюдать. Но добавляла туда побольше сахара. Для вкуса. И для того, чтобы Гнилушкам было о чем поспорить на следующей неделе.

Лес больше не ел правду. Лес просто стоял вокруг, наблюдая, как избушка на курьих ножках учится танцевать кадриль — неуклюже, со скрипом, но с явным удовольствием. И в этом была высшая справедливость, которую не смогло бы показать ни одно Зеркало Глубинной Правды.

Миф треснул. И сквозь эту трещину наконец-то начал пробиваться настоящий, живой, совершенно несносный и очень смешной свет.
В защиту бабы Яги автора Limerika

27.04.2026 19:46 vgm
Добрый день.
С наступающими праздниками!
Добра, радости, вдохновения и благодарного читателя.

С уважением Валерий
Любви все возрасты покорны автора Limerika

31.12.2025 13:29 natasha
Зима.. С Наступающим!
Нежданно-негаданно автора Limerika

31.07.2025 21:17 Rusalka
В фильмах она добрая и смешная, но ведьмы страшноваты, на самом деле. нечистым связаны.
В защиту бабы Яги автора Limerika

30.07.2025 21:44 nevsky
Да, товарищи! Встанем на защиту светлого имени тов. Яги от пройдох-журналистов!
В защиту бабы Яги автора Limerika

04.04.2025 20:37 SukinKot
Да, каждому Винни-Пуху нужен свой Пятачок)
Но, мне кажется, быть грустным осликом Иа еще хуже.
Винни-пух и Пятачок автора Limerika

27.02.2025 23:52 MillyGun
Отличное
Хорошо сбалансированы лиричность и ироничность.
И еще шпаргалка по литературе)
(опечатка - МаКбет)
Любви все возрасты покорны автора Limerika

04.01.2025 01:13 Rusalka
С Новым Годом, Лимерика! Так ждем чуда... И даже, если встреча прошла не так удачно, как хотелось, все равно, какое-то ожидание перемен в Новый Год окрыляет и тревожит! С новым Годом!
Разговор у новогодней елки автора Limerika

24.11.2024 22:39 Rusalka
Это, прямо, как поэма! Здорово!
А что же делать непьющим девушкам? Выпить яду? ))
Задумка произведения очень интересная и написано хорошо.
Только здесь может лучше:
Что же маменька растила розу в уголке,
Если дом давно в закладе, пусто в кошельке?
Любви все возрасты покорны автора Limerika

24.11.2024 02:13 SukinKot
Насчёт коньяка, хорошая мысль.
Любви все возрасты покорны автора Limerika

12.11.2024 21:47 Rusalka
В финале не понятно) Встретятся души во сне после того, Лг нашла в городе? Может лучше в конце написать "Запомни это!")
Я шла по городу в носках автора Limerika

07.11.2024 04:26 Rusalka
Увидела эти придирчивые, холодные, серые глаза) Да, с зимой шутки плохи. Еще нам в квартирах она не страшна, а вот если жить на даче...
Нежданно-негаданно автора Limerika

31.10.2024 02:47 Neil
Можно сказать мягче:
Нет, назло подругам
Я не сдохну в осень.
Повод дай им, сукам,
Будет жирно очень.
Время ожидания автора Limerika

30.10.2024 23:20 Rusalka
Первый стих понравился больше)
Не обязательно запираться и не смотреть в окно) Есть еще лыжи, санки. А можно и в баню сходить, в бассейн - это, конечно, подороже. Если финансы позволяют, раз в неделю баня, и 2 раза бассейн))
Время ожидания автора Limerika

28.10.2024 09:56 SukinKot
Можно не кофеек и кошка, а кофеек и кошку - взять чашку кофе и кошку)
Время ожидания автора Limerika