Как лекарство не достигает своей цели, если доза слишком велика, так и порицание и критика — когда они переходят меру справедливости

(Артур Шопенгауэр)

Комментарии к моим произведениям

17.08.2026 19:09 Sandro
Мой дорогой наблюдатель, меня тошнит от пафоса, от которого у меня сводят скулы. Веками меня изображают либо с косой наперевес, высекающей искры из могильных плит, либо натягивают на меня тусклые романтические кружева с таким надрывом, что хочется завыть. Вы умудрились найти ту неловкую трещину между страхом и панибратским подмигиванием, где мне даже неуютно, но занятно. И всё же, раз уж мы завели этот разговор, позвольте внести пару правок — исключительно из любви к деталям, раз уж педантизм остался моим единственным развлечением.

Вы утверждаете, что я прячусь в углах под чёрными рамами портретов, замираю в простынях, наброшенных на зеркала ради суеверного покоя, остываю в недопитом чае и ползаю пылью по полкам буфетов. Какая бурная, почти детская фантазия! Поверьте, мне хватает забот и без необходимости тесниться за стеклом. В портретах я отражаюсь лишь потому, что вы сами вглядываетесь туда с лихорадочным вопросом, силясь разглядеть в тусклом мазке краски собственное завтра. А зеркала вы завешиваете не из-за меня — помилуйте, какая мания величия, — а оттого, что боитесь заглянуть в собственные глаза без прикрас. Между прочим, напрасно боитесь: я обожаю зеркала, когда удается застать комнату пустой, и могу часами разглядывать, как в пустых зрачках отражается люстра. Что до недопитого чая... полноте. Я не мародерствую в чашках. Я просто люблю этот запах — бергамот, чабрец, немного пыли с подоконника. У меня от вашего сладкого сахара мгновенно начинается изжога, и это, пожалуй, единственный физиологический изъян, роднящий меня с человеческой природой.

Вы называете меня внезапной, сравнивая с ливнем в разгар июльской засухи. О, это самое глупое заблуждение из всех существующих! Я не срываюсь с неба грозовой тучей. Я — скучная, неумолимая закономерность, которая лишь рядится в маскарадные костюмы неожиданности, чтобы вы не заснули от тоски по дороге к аптеке. Моё расписание составлено безупречно, и пишут его исключительно ваши собственные привычки: каждая выкуренная пачка за полночь, каждый затянувшийся скандал на кухне, каждый пропущенный удар в груди — это жирная галочка в моём амбарном гроссбухе. Говорите, уношу к радуге и облакам? Если бы! Мой максимум — проводить вас до порога, за которым наконец-то отключают этот бесконечный городской шум. Облака — это бонус для поэтов, мне же достаются лишь сырые подъезды да скрипучие половицы.

Вы гордо заявляете, что при встрече бросите мне презрительное «привет» и демонстративно спрячете руки в карманы. О, прекрасный жест! Благодарю покорно. Я сыта по горло этой вашей средневековой привычкой трясти ладонями, будто проверяя, не припрятан ли в рукаве ржавый кинжал. К тому же, руки — это излишество, от которого я давно избавилась за ненадобностью; мне вполне хватает лёгкого кивка или косого взгляда. Можете сберечь свои пальцы для чего-нибудь более полезного — например, для застёгивания пальто.

Забудьте про реквизит. Не будет ни свечей, коптящих потолок в безуспешных попытках разогнать вечность, ни заплаканных платков, ни медяков на глазах — эту ярмарочную мистищину я оставила эпохам победнее. Мелочь в моих карманах действительно звенит, но это не плата перевозчику, а банальная сдача, которую вечно некогда ссыпать в жестянку. Я не паромщик из старых сказок, торгующийся за каждый грош. Я — обычный контроллер в душном троллейбусе, который давно сошёл с маршрута, но продолжает крутить баранку по инерции. Билетов не требую. Главное — вы уже в салоне. А пейзаж за окном меняется независимо от ваших капризов.

Вместо дешевой мистики я предложу вам обыкновенную, до боли банальную кухню. Мы сядем за тот самый стол, где остывает ваш чай, и перелистнём жизнь без купюр — не для того, чтобы выносить приговор, а просто чтобы вы наконец услышали собственный голос со стороны. Знаете, что меня забавляет больше всего? Ваши судорожные попытки спрятаться под одеялом в те минуты, когда я просто иду мимо по делам, шаркая подошвой по паркету. А потом я отведу вас туда, где зеркала не занавешивают почем зря, а чай всегда обжигает губы, потому что время там останавливает бег. Вы оглянетесь, растерянно моргнёте и спросите: «И это всё, ради чего стоило ломать копья?» А я улыбнусь краешком рта и кивну. Потому что да — это всё. И поверьте, это гораздо лучше, чем бесконечный сериал с убогими спецэффектами, который вы так отчаянно пытались досмотреть.

Так что бросьте эту глупую привычку караулить меня в оконных проёмах и вздрагивать от скрипа половиц. Живите так, чтобы мне впору было заговорить с вами о чём-то более интересном, чем погода за окном, а то ведь некоторые притаскивают с собой такой груз невыплаченных кредитов и обид, что мне становится тошно. Когда придёт срок, я не стану стучать в дверь с ноги. Я просто присягу рядом на скрипучий стул и тихо скажу: «Ну что, докуриваем — и пойдём? Тут всё равно титры начались». И в этот самый момент вам станет удивительно легко.

До скорого. Я не тороплю шаги. Но и сбиваться с графика не намерена.
О ней автора tamika25

13.08.2026 08:36 Baas
На самом деле лучшее в финале.
О ней автора tamika25

12.08.2026 23:57 marko
Никаких рук! Только в обнимку.
О ней автора tamika25

28.07.2026 14:36 natasha
Чудесный Утр. Прелесть.)
Спокойной Ночи автора tamika25

11.07.2026 23:09 marko
Не считаю косматого бесконечно добрым, хотя, конечно, мудр, да. Ибо только бесконечно жестокий может ежеутренне отрывать от подушки несчастную голову твою и бросать в рассветную мглу беззащитное тело твое, а стало быть нет доброты в сердце его и, стало быть, несовместимы мудрость и доброта. И только наличие Спокойного Ноча сохраняет в мире гармонию и справедливость.
Спокойной Ночи автора tamika25

10.07.2026 08:19 Baas
Это очень круто. Вспоминается Льюис и его сказочный Господь в образе доброго и уютного льва.
Спокойной Ночи автора tamika25

10.07.2026 05:12 Sandro
Спокойной ночи
Мне шесть лет, и я знаю точно: у моей кровати есть сторож. Он приходит, когда мама гасит свет и говорит «спи», а на самом деле свет не гаснет — просто меняется на другой, тот, что виден только с закрытыми глазами. Сторож лохматый, тёплый, пахнет пылью и чем-то ещё — так пахнет бабушкин шкаф, где хранятся зимние вещи. Я не вижу его целиком, только край — плечо, лапу, тёмную шерсть у самого одеяла. Он садится в ногах, и кровать чуть прогибается под его весом, хотя весит он, кажется, не больше кота.
Я зову его Спокойной Ночи. Он не отзывается на имя, но откликается на голос — стоит прошептать в темноту «ты здесь?», и лапа накрывает мою ступню поверх одеяла, тяжело и надёжно, как крышка колодца.
— Тогда полетели, — говорю я.
И мы летим.
Города, куда он меня носит, всегда одинаковые в главном: там нет лиц. Есть руки. Из тумана, из дыма костра, из тёмного поля с жухлой травой — выходят одни руки, тёплые, в цыпках на костяшках, с обкусанными заусенцами, и берут меня, и прижимают к тому месту, где должна быть грудь, а там — просто тепло, просто вздох, будто дышит сам воздух. Руки пахнут вишней. Не свежей, а той, что уже томилась час на плите с сахаром, лопаясь, пуская тёмный густой сок — вот этим соком меня и целуют, снова и снова, в макушку, в висок, в то место за ухом, где щекотно.
Я знаю эти руки. Я не говорю вслух чьи, потому что мама плачет, если я говорю это имя при ней. Но зверь знает. Зверь всегда приносит меня туда, где эти руки, и уносит обратно раньше, чем на горизонте — а там, оказывается, есть горизонт, серый, косматый, будто спина ещё одного зверя, только больше и печальнее, — раньше, чем на горизонте забрезжит Утро.
Утро я боюсь чуть-чуть. Оно не злое — оно просто вроде будильника у соседей за стеной: ему всё равно, доспала ты или нет. Оно приходит и уводит Спокойной Ночи за шкирку, как воспитательница уводит с площадки, и тогда руки тоже тают, остаётся только запах вишни на подушке, который выветривается к завтраку.
— Куда вы уходите? — спросила я один раз зверя.
Он не ответил. Только придвинулся ближе, всем телом, так что шерсть примялась к моей щеке, и в этом было что-то вроде «слушай, а не спрашивай». Потом лапа легла мне на грудь, тяжело, ровно туда, где стучит сердце — и стук вдруг стал слышен обоим, будто он одолжил мне на секунду свой слух.
Мне было шесть, и я не поняла, что это значило. Я думала — про него и про Утро. Я не думала — про руки.

Прошло десять лет, и рассказывать о звере от первого лица стало неловко — так неловко, что удобнее говорить о девочке в третьем лице, будто она уже не совсем ты.
Она перестала звать его вслух. Не разлюбила — просто в шестнадцать за такие имена, названные не в темноту, а при живых людях, слишком легко получить справку от психиатра, а не сочувствие. Но по ночам, когда бессонница садилась на грудь тяжелее его лапы, она всё ещё шептала в потолок: «ты здесь?» — и иногда, не каждую ночь, что-то тёплое и лохматое отзывалось, хоть и не так охотно, как раньше. Как будто он тоже старел. Или как будто ему приходилось сторожить теперь не только её постель.
В городах, куда он её носил, руки стали являться реже. Однажды она долго звала — а вышло из тумана только одно движение пальцев, неуверенное, будто рука забыла дорогу. Вишнёвый сок на губах в ту ночь был совсем слабым, почти водой, и она проснулась с ощущением, что кого-то обманула, хотя не могла сказать, кого именно и в чём.
Мать к тому времени уже год как не плакала при имени бабушки. Имя лежало в доме спокойно, как остывший чайник.
Зверь стал реже носить её в поля с кострами. Чаще — просто лежал в ногах кровати, тяжёлый, безмолвный, и она клала ладонь туда, где должна быть его голова, и чувствовала под шерстью что-то вроде дыхания, ровного, медленного, не человеческого и не звериного, а — стариковского, если бы у старости было дыхание отдельно от тела.
— Ты всё ещё сторожишь смерть? — спросила она однажды, не открывая глаз.
Он не ответил. Придвинул голову под её ладонь — молча, как будто вопрос был не по адресу. Дверь, смерть, сторож — эти слова были её словами, не его.
— А руки? Куда делись руки?
Он долго молчал. Потом просто вздохнул — по-настоящему, боками, — и в этом вздохе было что-то похожее на тропинку, по которой давно не ходят: не заросла совсем, но идти по ней теперь надо самой, без полёта, без вишнёвого тумана. Он этого не говорил. Это она поняла сама, много позже, чем стоило.

Ей снится — или уже не снится, потому что грань стёрлась настолько, что странно называть это сном, — поле. Косматое серое Утро уже сидит на краю горизонта, не наступая, просто ждёт, спокойное, как вода в запруде, которой всё равно, что в неё войдёт. Зверь рядом, старый, полинявший местами до розовой кожи, но лапа всё так же ложится на висок — тяжело, надёжно, как крышка колодца.
— Идём? — спрашивает он.
Она смотрит на туман. В нём, кажется, шевелится что-то — рука, не рука, движение воздуха. Она делает шаг навстречу, и туман держит секунду — плотный, будто вот-вот кто-то дожмёт его руками с той стороны, — а потом просто расступается. Без сопротивления. Слишком легко, легче, чем должен был бы, и эта лёгкость страшнее, чем если бы туман не пустил вовсе: там просто поле. Пустое, без костра, без дыма, без вишни. Обычная трава, мокрая от росы, которая будет мокрой что бы там ни думал зверь по этому поводу.
— Значит, всё, — говорит она.
Он не отвечает согласием и не отвечает отказом. Он просто наклоняет тяжёлую лохматую голову — так, что она может, в последний раз или не в последний, положить ладонь между его ушей, — и говорит единственное, что, кажется, знал с самого начала:
— Спи. Дальше я не провожаю.
Утро поднимается медленно, серое, косматое, огромное, и в его свете зверь становится всё меньше — не потому что уходит, а потому что вещи, которые слишком долго сторожили нас, с возрастом становятся размером с обычную собаку, которая просто хочет, чтобы её погладили перед тем, как мы откроем глаза.
Она открывает глаза. Подушка пахнет ничем. За окном — обычное утро, без косм, без бога в нём, только соседский будильник и звук воды в трубах.
Она лежит ещё минуту, прислушиваясь к тому месту в ногах кровати, где раньше прогибался матрас.
Матрас не прогибается. Там, где раньше была тяжесть, теперь просто холодная полоса простыни, до которой не долетает тепло от батареи.
Но она всё равно, на всякий случай, тихо говорит в потолок:
— Ты здесь?
И ничего не отвечает. И это тоже — ответ, только такой, для которого пока нет имени.
Спокойной Ночи автора tamika25

29.06.2026 18:19 Baas
Да, время добавляет ноты апокалипсиса даже в твою уютную и добрую поэзию(
Лето. Июнь автора tamika25

25.06.2026 12:39 natasha
Привет.) Я бы сочла это стихотворение у тебя экспериментальным. Есть, мне кажется, небольшой перебор, вспомни "Пусть в небесах горят паникадила.." ))
Лето. Июнь автора tamika25

24.06.2026 05:43 Limerika
Похоже на картины-образы Сальвадора Дали
Лето. Июнь автора tamika25

23.06.2026 20:44 nevsky
Джунгли, образов, однако.
Крутое произведение.
Лето. Июнь автора tamika25

22.06.2026 21:17 Sandro
Осень. Декабрь
Лето. Июнь. Ты написала это раньше.
Трава уже сгорела.
Женский суслик спрятан в соцветиях липы.
Он есть.
Этого оказалось достаточно
для охоты.
Мужская пантера на ветке уснувшего тополя
молчит весом тела.
Напряжением связок.
Ждёт.
Слова-шприцы, наполненные пустотой —
чьи руки держали иглу?
Это важно.
Антилопа стиха не убегает от пантеры.
Она убегает от газона,
от жёлто-бурого сена,
от июня, который не кончается.
Чёрные птицы клюют то, что блестит.
Им всё равно, чьё.
Дождь придёт.
Суслик уснёт.
Трава прорастёт сквозь то,
что казалось пустынной землёй.
Тополь проснётся
и скинет пантеру сам.
Лето. Июнь автора tamika25

19.06.2026 10:23 Sandro
Пустота - это слово, в липкой сети рутины, стёртый ластиком росчерк - штрих-пунктрной черты,
Позабыты обиды, стали пылью причины но зачем то в апреле вспоминаешься ты

Ожидание чуда? Чушь банальные фразы не достанут до плоти очерствелой души мы смеялись слагая веди буки и азы называя бессмертными наши вирши́

Недописаны строки, мы расстались в апреле без обид и без сор, спутав цели, мечты, слишком много наверно мы от жизни хотели двадцать третий апрель. Вспоминаешься ты...
Когда не хочется писа́ть... автора tamika25

19.06.2026 07:49 Sandro
Город всегда замерзал одинаково: сначала свинцовое небо над Заречьем опускалось так низко, что трубы цементного завода казались подпорками для туч, а потом пускался редкий, крупитчатый снег. В этом году он выпал неприлично рано, в первых числах ноября, и тут же сошел, оставив после себя серую, маслянистую жижу. Жижа эта летела из-под колес проезжающих ПАЗиков, пачкала полы пальто и въедалась в стыки тротуарных плит возле остановки «Улица Старых Верфей».

Игорь Петрович стоял, глубоко пряча подбородок в воротник старой куртки. Левая его рука, засунутая в карман, сжимала холодный корпус телефона. Экран был темен — батарея сдалась еще час назад, во время третьей пары у автомехаников.

— Опять забудешь, — негромко, без злобы, но с въедливой уверенностью произнес он сам себе под нос.

Жена — Марина — просила купить творог. Девятипроцентный, в прозрачной пачке, со штампом местной молочной фермы «Исток». И еще что-то. Кажется, лук. Или чеснок для заправки. Без телефона, превратившегося в кусок пластика, восстановить список было невозможно. Записную книжку он не вел принципиально уже лет десять — после того, как поймал себя на мысли, что графики консультаций и списки должников по начертательной геометрии заполняют всю его жизнь, не оставляя места для подлежащих и сказуемых.

Ему исполнилось сорок шесть. Возраст, когда на кафедре графики и черчения в техническом колледже тебя начинают называть по имени-отчеству даже старшекурсники, а молодые лаборантки смотрят сквозь тебя, как сквозь чистое стекло марки «М1». Дважды в неделю он оставался в кабинете № 304 вести шахматный кружок. Приходили трое: угрюмый первокурсник Костя из детдома, который часами разыгрывал староиндийскую защиту с таким видом, словно шел врукопашную, и две девочки-логистки, искавшие место, где можно легально погреться до шести вечера. После кружка он шел домой, где его ждал чай с лимоном. Кофе был вычеркнут из рациона три года назад после короткого, но убедительного визита к кардиологу в поликлинику на окраине района.

«Вы, Игорь Петрович, мотор-то не перегружайте, — сказал тогда врач, листая пожелтевшую карту. — Черчение ваше — работа сидячая, нервная. Границы линий, допуски, посадки... Сердце любит простор, а у вас везде миллиметры».

Жизнь была вычерчена по ГОСТу. Жесткий карандаш «Т» для контуров, мягкий «М» — для основной надписи. В двадцать три года он принял решение, которое тогда казалось актом взрослой мудрости: литература — это не ремесло, это способ откладывать получение настоящей квалификации. Настоящая квалификация кормила. Стихи — заставляли голодать и курить дешевые сигареты «Астра» на общих кухнях.

Рядом на остановке двигалась тень. Девчонка — из-под распахнутого ворота её куртки торчал край ядовито-зеленого худи, а из кармана топорщился завернутый в трубку конспект с торчащими разноцветными закладками-стикерами. Руки у неё покраснели, пальцы подрагивали, но она упрямо затягивалась сигаретой, ловя губами ускользающий на ветру дым. Сделав последнюю затяжку, она бросила фильтр в сторону серой железной урны, но промахнулась — окурок спружинил от края и упал в грязь.

Она замерла на секунду. Он со своего ракурса видел, как напряглась спина под тонкой джинсой. Девушка неловко, чуть боком, наклонилась, чтобы поднять мусор. Лицо её при этом порозовело — то ли от холода, то ли от стыда, что кто-то из стоящих рядом заметит этот мелкий промах и мысленно осудит за невоспитанность.

В этом коротком, изломанном движении плеча, в том, как прядь темных волос упала на щеку, скользнуло нечто такое, чего он не видел ровно двадцать три года. И, что страшнее, не вспоминал последние лет пятнадцать.

Апрель. Полузабытый пригород, где общежитие строительного института стояло окнами на пустырь. Запах прелой, полусгнившей листвы, смешанный с едким ароматом талой воды. И абрикосовое дерево прямо под окнами второго этажа. Оно было старым, кривым, но цвело каждый год ровно три дня. За эти три дня белое облако успевало покрыться пылью от проезжающих грузовиков и осыпаться целиком, будто дерево безумно торопилось избавиться от обузы красоты.

Её звали Лена. У неё были карие, почти черные глаза, в которых никогда не отражался свет уличных фонарей — они его просто поглощали.

Тогда он писал стихи. Они были длинными, перегруженными техническими терминами, которые он пытался рифмовать с чувствами, и ломаными переносами строк — анжамбеманами, как гордо объяснял ей, начитавшись серебряного века. Лена слушала, подперев кулаком подбородок, сидя на подоконнике общежития, где пахло жареной картошкой и мокрыми полами. Она кивала. Любила ли она их? Теперь, сорокшестилетнему преподавателю с легкой одышкой, казалось, что она просто была вежливой. Или ей нравилось само наличие поэта при ее скромной особе.

Последнее стихотворение он так и не закончил. Оно начиналось с метафоры, за которую сейчас, на месте редактора, он бы оторвал руки любому первокурснику. Он сравнил весеннюю слякоть и серость за окном с «перитонитом апрельских улиц». Ему казалось это верхом трагизма: город болен, воспален, земля исходит гноем старого снега, и только абрикосовая метель способна продезинфицировать это пространство.

Он застрял на середине второй строфы. Искал рифму к слову «перитонит». В голову лезло либо медицинское «гранит», либо пошлое «болит». Он смеялся над собой, пил остывший чай из граненого стакана и думал: «Допишу завтра. Стихи никуда не уйдут. Надо сдать чертежи для курсовой Сидорову, он обещал заплатить».

Завтра затянулось. Сидоров привел еще двоих клиентов с автомеханического факультета. Нужно было тушью вычерчивать детали коробок передач в разрезе — кропотливая, чистая работа, за которую платили живые, твердые рубли. Двести рублей за лист — огромные деньги для студента девяностых.

Лена зашла к нему в комнату в пятницу. Она была в дорожном плаще, пахнущем дешевой туалетной водой с ароматом мимозы.

— Игорь, я уезжаю к родителям в Озерск. Сессию сдавать. Поезд в семь. Пойдешь провожать?

Он не оторвал взгляда от кульмана. В руке был зажат рейсфедер с черной тушью, рука не должна была дрогнуть. От одной неверной капли весь лист формата А1 полетел бы в корзину, а вместе с ним — и двести рублей.

— Лен, не могу, — ответил он тогда, регулируя винт инструмента. — Тут спецификация не закрыта. Если сейчас брошу, тушь засохнет в канале. Ты сама дойдешь? Тут три остановки на трамвае.

Она помолчала. Он помнил этот звук — как шуршал ее плащ, когда она поворачивалась к двери.

— Дойду, — сказала она. — Коробку передач не испорти.

Больше она не звонила. В девяностые годы отсутствие звонков означало пустоту. Телефоны-автоматы на улицах вечно стояли с вырванными трубками, а писать письма из одного общежития в другое городское жилье казалось глупостью. Когда через месяц он пришел к ее комнате, комендантша сухо сказала, что Лена перевелась в филиал института в своем родном городе.

Он тогда даже испытал легкое облегчение. Главное стихотворение — то самое, про абрикосовую метель и перитонит — осталось недописанным на обороте чертежного листа. Говорить с ней без этого стиха, встречаться, выяснять отношения казалось ему невозможным. Это было бы как выйти на кафедру голым, без конспекта лекций и методических указаний. Стихотворение должно было оправдать его занятость, его нищету, его рейсфедер. Без него он был просто парнем, который променял девушку на чертеж коробки передач.

Маршрутка — старый, дребезжащий «Хендай» — подкатила к остановке, подняв фонтан грязной воды из лужи. Пассажиры качнулись назад. Девушка в куртке быстро поднялась по ступенькам, бросив на ходу водителю монету. Он вошел следом.

В салоне пахло мокрой шерстью, перегаром и дешевым освежителем с запахом хвои. Он сел на свободное сиденье в самом конце, у окна. Снова достал телефон. Бесполезный черный прямоугольник отражал лишь его собственное лицо: глубокие носогубные складки, седые волоски на бровях, усталые глаза человека, который слишком много смотрит на миллиметровую бумагу.

«Надо было дописать, — подумал он, глядя на мелькающие за окном вывески Торговых рядов. — Не для нее. Ей-то сейчас, наверное, под полтинник, у нее внуки и дача в каком-нибудь Озерске. Надо было дописать для конструкции. Чтобы строчка не провисала. Когда чертеж не замкнут, деталь нельзя пустить в производство. Она висит в воздухе, как незакрытая дверь на сквозняке. И из этой щели двадцать три года дует холодом».

Дома, в прихожей, его встретил запах тушеной капусты. Марина вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.

— Купил? — спросила она, глядя на его пустые руки.

— Телефон сел, — коротко сказал он, снимая ботинки. — Забыл. Про творог помнил, а про второе... вылетело. Из головы.

Марина вздохнула. Это был долгий, привычный вздох женщины, которая давно перестала ждать от мужа подвигов или хотя бы четкого выполнения бытовых инструкций.

— Ладно, — сказала она, поворачиваясь обратно к плите. — Чайник ставлю. Руки мой. Там лимон остался, я отрезала.

Он прошел в большую комнату, сел за письменный стол. Здесь все было разложено по линейке: стопка студенческих работ, проверочные листы, набор карандашей «Кохинор» в жестяной коробке. Он выдвинул верхний ящик, достал чистый лист писчей бумаги формата А4. Рука привычно потянулась к механическому карандашу с тонким грифелем 0.5 мм.

Он сел ровно, выпрямив спину, как учили на первом курсе архитектурного факультета. Положил ладонь на бумагу, чувствуя ее сухую, слегка шероховатую текстуру.

Наверху листа он написал: «Апрель».

Слово смотрелось чужеродно на фоне белого поля. Оно было слишком коротким, слишком легким. Он смотрел на него минуту. Линии букв были идеальными — вертикали строго перпендикулярны строке, округлости выведены с точностью до доли миллиметра. Чертежная графика, убивающая любую живую небрежность.

Он нажал на карандаш сильнее. Грифель с сухим хрустом сломался. Он провел жирную, черную черту поперек слова, перечеркивая его навсегда.

За окном, в густеющих сумерках Города, снова пошел снег. Теперь он падал крупными, тяжелыми хлопьями, не тая на лету, а медленно ложась на карнизы и крыши припаркованных внизу машин, укрывая это пространство, его грязные улицы и его затяжной, никому не нужный перитонит.
Когда не хочется писа́ть... автора tamika25

29.05.2026 00:11 nevsky
Ого. Огого. Огогошечки.
Ну прямо крутое ритмичное сочетание вот этих вот букв.
То, что и достойно называться - Поэзией.
Восторг!
Шарф автора tamika25

27.05.2026 18:02 Sandro
Спасти её
Увы, я не спасатель,
Она уже скользнула за черту
Открылась дверь в небесную обитель
Душа ушла , оставив пустоту

Осталось только тело в праздном мире
Зияет рана вскрытого окна
Я не успел. Немножко. Три-четыре
Холодным ветром обожгла весна

Осталась шляпка, IQOS и помада
Да россыпь смелых фото в соцсетях,
Я не успел. Чуть чуть. Сказать: - не надо
Прошло три дня. Щетина на щеках.

Мы не были близки. Лет пять знакомы.
Она любила шляпки и Climat
Вишневый IQOS, пару рюмок рома,
И жизненное кредо: "я сама".

Излёт весны, не виделись неделю
И тут письмо. Устала. Не хочу.
Не вижу в этой жизни смысла. Цели.
Я у окна. Шагну и полечу.

Прочёл, решил приехать. Три четыре.
Холодным ветром обожгла весна.
Осталось только тело в бренном мире
И память - шляпка, IQOS Climat...
Три-четыре автора tamika25

26.05.2026 08:10 marko
Вот так опустишь глаза вниз ленты, а там такая красота вот-вот с главной уйдет, проворонил. Шаг из окна напомнил древний стиш "Капля" со Стих.ру, только там птицей становишься на несколько секунд, а потом тебя обводят мелом... немножко другая тема, безнадежная, но полет он и в Африке полет. А птица за стеклом дальнего окна сассоциировалась с кучерявыми лубочными образами сиринов-алконостов одного известного иноагента. Тут же как раз третий вариант - встречная перспектива, каковая присутствует в иконах, только еще и с переворотом. Ярко и зримо.
Три-четыре автора tamika25

28.03.2026 20:07 marko
Мне немного не хватило... объема, что ли. Если ставилась цель несколькими крупными мазками передать сиюминутное настроение, то, как говорится, что сказано, то сказано, и утро вечера завсегда мудренее. Но. Понятно же, что эта сиюминутность вовсе не сиюминутна, понятно, что февраль далеко уже не первый, что усталости набралось уже на полноценную детонацию и все такое... Но лично я ощутил только сиюминутность. Это не претензия - это чисто мое ощущение от прочитанного. Картинка совсем по-другому воспринимается, когда от замерзшего плевка на асфальте взгляд поднимается на окна, потом на деревья, потом на облака, на звезды, которым до этого плевка и дела-то нет... Возможно, не прав, прости...
Мой февраль автора tamika25

25.03.2026 06:40 Auska
Это стихотворение даже комментировать невозможно...Что ни строка, то бриллиант.
Мой февраль автора tamika25

29.01.2026 17:26 mitro
Привет, Тами, правильно, ни как ни иначе,
надо из сути и до жути выкрикнуть истость_"Сексу давай"!
Ну, эт шутя, главное стихо дает белую энергию а это любого соития стоит:)
Платонически автора tamika25

26.01.2026 20:56 nevsky
Чудесно.
Платонически автора tamika25

26.01.2026 08:17 marko
Вот притронувшись чуть - слегка соприкоснувшись рукавами - не ту кнопку и нажал, прости.
Платонически автора tamika25

26.01.2026 02:11 natasha
Чудесно.) Эдакая осовремененная классика). Круто.)
Платонически автора tamika25

03.01.2026 15:31 Baas
Тамила, с Новым годом!
Очень трогательное стихотворение.
Завтра Новый год автора tamika25

31.12.2025 13:11 natasha
С Наступающим! Удачи тебе, сил, исполнения надежд и желаний. Обнимаю.
Бескрылые бабочки автора tamika25

09.12.2025 15:52 Rusalka
Тамила, Вам нужно целый цикл создать посвященный любимым вещам.)

Заколка, расческа, ленточка, брошь,
медведь одноглазый - как ты хорош! )

Я написала 2 оборотки в работе "Сочинительство", одна на Ваши стихи.) Заходите в гости)
Голубая пластмассовая расчёска автора tamika25

08.12.2025 22:17 natasha
Очень тронуло (общие у нас, видать, были вагончики).И вообще стихотворение получилось.
Голубая пластмассовая расчёска автора tamika25

06.12.2025 01:30 Rusalka
Мал золотник, да дорог!)
*** автора tamika25

04.12.2025 16:00 rukavichka
парадоксальное.
как на оборванной ноте с этой заколкой

(выпадение из рифмы в конце для меня стало выпадением из пространства стихотворного в незыблемую уже, неисправимую реальность)

оставило после себя тоску и смятение.
точно понравилось.
*** автора tamika25

02.12.2025 12:16 marko
Заколка прекрасна.
*** автора tamika25