То ж, что мы живем безумной, вполне безумной, сумасшедшей жизнью, это не слова, не сравнение, не преувеличение, а самое простое утверждение того, что есть
Детишки-голубоглазки,
которых никто не любит,
заткните глаза и уши,
не слушайте сказку на ночь
про то, как живут под снегом
(который никто не любит)
уроды, кого не любят
поболее, – великаны,
вулканы, позороволки,
уборщицы и мочалки,
и прочая всяка ересь,
которую я родною
считаю по неуменью
признаться, что…
/Дальше – прочерк
и всякие др. стенанья
о том, что всё ху и хуже:
и в чёрной-пречёрной шахте,
живущей в глазу, всё – цвета
таблетки антисортирной,
и люди – такие люди,
что каждый чреват бедою,
как сука – ведром помойным,
где плавают чебурашки,
которых никто не любит…/
Заламывая картинно
суставы, в которых гимны
звучали от многолюбий
и фобии мять – вандалом! –
миндальные губы плоской
(фигура, увы…) подушки,
я вышью пространство дрожью,
фальшивой до дрожи (помнишь,
как в первый? Ааа, ты не знаешь…)
И воздух с обидой скажет,
что это всё – си-му-ля, блин,
и мне неприятно тренье
об эти веснушки гари,
которых никто не любит…
Престранно, но где-то бродят
«которых-никто-не любит»
украдкою, пригибаясь,
ведь каждый ни-ни не любит
трындеть о «не любит», рыдма,
по-рыбьи разинув слёзы,
в лолитки-жилетки тыча
их куцую силу, – мерзко…
( Я тоже такая, правда,
которой никто не любит,
но это всё по-на-ро…)
Понурым испитым утром
на мятом заду подушки,
срывая «не лю» с ромашек,
сворачивая им шейки,
кривлякам таким, я в пику
пиковому ди-во-пульту
и радиобэтээру
с попсовыми мотыльками
(которых все не не любят),
скажу, в тёплый ил ладони
свою погружаю руку,
о том, что… /забыла слово,
но жесты ещё знакомы / –
и вяло скрипят пружины,
и громко сдаётся воздух,
и лишь домовой на свалке
двухцветных носков вздыхает
о том, что его не любят,
и плачет носочной фее
в чуть-чуть нафталинный носик,
и в комнате пахнет сеном
и волей, и ходит кошка,
как ангел, на полупальцах,
и трётся о чудеса…
/Но
барашкам-голубоглазкам
на тёплом, зарытом в землю,
бесценнейшем небе это –
нельзя, потому что – тайна,
а дальше – ещё тайней…/
Из пасти льва
струя не журчит и не слышно рыка.
Гиацинты цветут. Ни свистка, ни крика,
никаких голосов. Неподвижна листва.
И чужда обстановка сия для столь грозного лика,
и нова.
Пересохли уста,
и гортань проржавела: металл не вечен.
Просто кем-нибудь наглухо кран заверчен,
хоронящийся в кущах, в конце хвоста,
и крапива опутала вентиль. Спускается вечер;
из куста
сонм теней
выбегает к фонтану, как львы из чащи.
Окружают сородича, спящего в центре чаши,
перепрыгнув барьер, начинают носиться в ней,
лижут морду и лапы вождя своего. И, чем чаще,
тем темней
грозный облик. И вот
наконец он сливается с ними и резко
оживает и прыгает вниз. И все общество резво
убегает во тьму. Небосвод
прячет звезды за тучу, и мыслящий трезво
назовет
похищенье вождя -
так как первые капли блестят на скамейке -
назовет похищенье вождя приближеньем дождя.
Дождь спускает на землю косые линейки,
строя в воздухе сеть или клетку для львиной семейки
без узла и гвоздя.
Теплый
дождь
моросит.
Как и льву, им гортань
не остудишь.
Ты не будешь любим и забыт не будешь.
И тебя в поздний час из земли воскресит,
если чудищем был ты, компания чудищ.
Разгласит
твой побег
дождь и снег.
И, не склонный к простуде,
все равно ты вернешься в сей мир на ночлег.
Ибо нет одиночества больше, чем память о чуде.
Так в тюрьму возвращаются в ней побывавшие люди
и голубки - в ковчег.
1967
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
