Волна говорит, что смертность не аксиома,
мол верь мне, любимая, не открывай глаза,
держи меня за руку....сделаем шаг назад
и ты будешь дома.
И ты будешь каяться,
видя горящий дом.
Но толку стоять столбом,
если твои мужчины не возвращаются.
5.
И своими ладонями он мог накрыть тебя целиком,
и дурацкими сказками он мог пичкать тебя всю ночь.
То ли в горле ком, то ли все тело ком,
который катится в вечное «все равно
о ком».
И ты не то чтобы плакала, просто не понимала,
почему эти руки больше тебя не прячут
от невзгод и почему не смеется мама.
Пятилетние девочки в принципе редко плачут,
мало.
И единственное, что осталось, как тонкий след,
как височная боль, пара негромких нот:
великанские руки, несколько синих лент,
твои волосы, тонкие словно высокий слог...
Он пытался сплести их вместе.
И не смог.
32.
Вот. Сейчас. Он откроет дверь и заполнит собой весь дом.
Потому что давно пора. Потому что ребенок вырос.
Потому что все берега ты обшарила от и до
и уже начала просить не о празднике, а о том,
чтоб бушующий океан его тело на сушу вынес.
Вот. Сейчас. Ты забудешь все, что тебе пережить пришлось,
и тогда он вбежит к тебе, в грязной робе, большой и сильный.
Потому что в тот первый год в тебе что-то оборвалось.
Потому что сейчас вот-вот искривится земная ось...
ничегошеньки не сбылось из того, о чем ты просила.
Вот. Сейчас. Ты накинешь плащ и опустишь кольцо в карман.
Потому что вино пьянит. Потому что уже не страшно.
Потому что вода шумит...потому что зовет туман...
но...рука на твоем плече...сонный голос бормочет: «Мам...»
небо, звезды и океан говорят тебе: «Они наши»...
59.
Я ведь тебе говорил, что мой дед рыбачил?
Наверное, это он разозлил богов...
Потому что никак иначе
мы не стали бы теми, кем стали:
коллекцией дураков,
кормежкой для дикой стаи
морского Дьявола.
Мать никогда не плавала.
Она говорила, что страшно, когда нет опоры,
когда под ногами бездна так громко воет,
а запах воды и ветра лишает воли.
Я ведь тебе говорил, что мне снится мама...
в забрызганном фартуке, с белыми волосами,
в слезах, потому что я завалил экзамен.
Мне мокрые камни оттягивают карманы,
носком ковыряю пол и смотрю в окно
в пустые глаза холодного океана,
которому все равно.
Я ведь тебе говорил, что она на нервах,
на белых таблетках, на вызубренных молитвах.
Она так хотела, чтоб я оказался первым,
кого не прижмут ко дну гробовые плиты.
Ничего, говорит, прорвемся...еще не поздно...
и вообще ты не вышел ростом
и дорогу искать по звездам
не умеешь.
Мне так хочется быть смелее
ради нее. Киваю и ухожу.
Я ведь тебе говорил, что я ей пишу,
только письма уносят волны.
и хотелось бы знать: я такой же на вкус соленый,
как они?
Как никак восемь лет на дне.
Мама, извини,
никого из твоих не видел и даже не
искал.
А в висках —
один единственный вопрос:
Я такой же на вкус соленый?
...я такой же на вкус соленый...
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
