… вечером, лёжа в постели, отбив чечёточку,
еле дыша, как маслята – на ладан водочки,
словно сок устриц, истории боли пьём.
Ногти царапают пот на дрожащих пальчиках,
в тон разговорам, что сдулись мечты, как мячики,
разве что тело помалу тирлим-бом-бом –
пробуя задавить перекаты бомбовых
радуг, писк навигаторов катакомбовых,
старости в бурых тапочках перехром,
гул митингантов на выборах дев и суженых,
радость вагантов на блюде (последний ужин их),
зовы сирен-трансвеститов (Эфир и Бром)…
Кто-то из нас, перебирая сеточку
биржи морщинок ладонью – сухою веточкой, –
бредит на ухо: «Морду бы – кирпичом…
Господи, думаешь, – как динозавры бритые,
так мы танцуем ламбаду на бёдрах бритвы и
так утыкаемся в господово плечо»…
Кто-то сдувает свет проезжавшей бэхи и
шепчет в ответ: «Какое плечо? Приехали!
Даже башку не разглядеть меж туч!
Единороги целуют разрывы девственниц,
ты зажимаешь сказки на горькой лестнице
(в горле) и трогаешь ниточку – с шеи ключ
в пах небоскрёба канул. За бронеджунглями
дрыхнут сатиры, сыгравшие в хоррор с куклами,
нои-перуны в сортирах гремят водой…
И этот рай, в который нас бог не создал-то,
тянет из нашей халупки остатки воздуха…
… господи, а на висках ты уже седой»…
Вечером, лёжа в постели тьмутараканевой,
мы шелестим голосами, как тараканами,
и засыпаем, напившись яда родных желтков,
чтобы под утро выйти в мир гномов сгорбленных,
в ореходавку сладкоголосых роботов, –
по одному, как из пальца выходит кровь.
Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.
Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу - слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.
Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.
Я пил как рыба. Если б с комбината
не выгнали, то сгнил бы на корню.
Когда я вижу будку автомата,
то я вхожу и иногда звоню.
Подходит друг, и мы базлаем с другом.
Он говорит мне: Как ты, Иванов?
А как я? Я молчу. И он с испугом
Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.
Их мог бы сделать я ей. Но на деле
их сделал он. И точка, и тире.
И я кричу в ответ: На той неделе.
Но той недели нет в календаре.
Рука, где я держу теперь полбанки,
сжимала ей сквозь платье буфера.
И прочее. В углу на оттоманке.
Такое впечатленье, что вчера.
Мослы, переполняющие брюки,
валялись на кровати, все в шерсти.
И горло хочет громко крикнуть: Суки!
Но почему-то говорит: Прости.
За что? Кого? Когда я слышу чаек,
то резкий крик меня бросает в дрожь.
Такой же звук, когда она кончает,
хотя потом еще мычит: Не трожь.
Я знал ее такой, а раньше - целой.
Но жизнь летит, забыв про тормоза.
И я возьму еще бутылку белой.
Она на цвет как у нее глаза.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
