курсы давайвинга и трикотажные страсти.
повод, оставивший в темени нервное жало.
…я, может быть, научусь говорить тебе: «здравствуй»
и ледовитое море в халат одичалый
больше не впихивать…
так переходят индейцы
тропку под шапкой-неви – и роднятся тотемом,
так ластоногие бестии донных венеций
плачут по небу, как некий написанный демон,
так переносят сигналы пунктирным широтам
рыбы огромные, так рвутся молнии юбки
неба, так вулканически тянутся шорты
и застывает мелодия в родинко-рубке.
так зачервевший орешек влезает в скорлупку.
так белый кролик уходит в цилиндр, словно в ссылку
«вместо_удава».
ладошка скользит, будто шлюпка,
под темноты заажуренную косынку.
курсы давайвинга.
смугло-ореховый ливень
тёплых мулаток-венер – вместо звёзд банальных.
мы – два орешка-гвоздя в пирожке.
две сливки
в мятных глазницах пальмы…
***
слушай, купи мне денег и помяни –
яблочный-яблочный кит – и жилет не спас…
нас арестуют вместе с толпой шпаны
и отожмут, как камни, в кровавый таз –
вместо заката.
нас раскурочат и
вязочку срезанных душ оторвут с щеки.
будем огрызками божеской нищеты,
гладить дождинки, как тёплые кошельки,
будем кататься на трупах надежд на «я»,
будем учиться пуговицы срывать…
в гравий втекает битая колея.
бред накаляется лампочкой в триста ватт.
в пальцах катается ловкость – в прекрасный срез.
ноги – медузы, правда.
загар – помол…
слушай, купи мне «я научилась без
слишком законного шороха пол на пол…» –
ради науки.
ради «теперь боюсь».
ради захода в вечность на глубину –
милый, стяни мне тонкий китовый ус,
нежно целующий в щёчку саму луну…
***
… это – простуда карманников и морщинок –
тех, не разглаженных жвачкою губ и пульса.
наше «не-вместе» – извечный контакт пушинок,
наше «ничто» – это крезовство без капусты,
наше безумие – с бантиком-ранцем киллер,
наши метанья – консервное танго кильки…
мы хоронили в затылке свои могилы,
хавали солнце слепой растворённой вилкой.
мы выходили на ветер, как волны – к порту,
мы распускались, как черви – прохладой шёлка…
… взвесить в ладони затёкшие капли пота.
пяткой москита-дюймовочку по лбу щёлкнуть.
часик попятить – и раскатать, как тесто.
тронуть живот. попросить, чтоб тянуло – реже…
юбка пытается скрыть потайной оркестрик.
ноет такси, как застрявший в зубах орешек.
***
арахис. грецкий. крошки кедра. соль
похожа на телесную. кусаю
стаканчик с затонувшей стрекозой
с рисунком на спине «морская зая».
пока все там на камушки – стопой,
давай – гребком – по суше… ты – научишь?
прилив – в луной иссушенный запой,
отлив – в кита, что каплями озвучен,
что молится – за нас и против нас,
что коридорен для плывущих мимо
воды…
мы проберёмся, как спецназ
ракушек – тихо – в нефтяные зимы,
где белого – ни-ни.
где только синь
нежнейшей гальки – и сквозь эти поры
мы упадём в безмирие, где сын.
и звёзды.
и ореховое море.
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
