...содрать три шкуры с памяти о тех,
кого - ни-ни - обратно. Помнить тех, что
висят в шкафу в углу смешной одеждой.
Ушли под ластик. Выцвели, как мех.
Любить друзей, как высушенный борщ,
от колыбели - и до бокса в боксе...
Качать на блюдце взгляд их, будто рожь,
лелеять их наивные угрозы,
что мол, "вернусь!"
Барахтаться в стогу
иголок. Заводить, как таксу, свечку.
Рыдать над опрокинутой аптечкой
(не пригодилась)...Лаять сапогу
дырявому, что ехать было надо,
но раньше... Не срослось. И что теперь...
Людей не всходит влажная рассада.
Людей выносят, телефонный нерв
задев дрожащим го-ло-сом... Понура
попытка недослышать, не суметь...
.. а сонный месяц, приручивший смерть,
на память клеит даты, словно шкуры.
***
Содрать три шкуры. Лепесток, лети -
в чалму диагональных тонких линий,
где хлеб растёт сквозь сердце мерзлоты
и мясо щиплют тощие павлины,
где спит Жар-зверь, кусающий взасос
(во сне) за пятки деточек-микстуру,
где у земли не существует ось,
а только осы
или только зубры,
где ни один не бродит терапевт,
где ни один ведьмак не жрёт лягушек,
откуда на заплаканный обед
уходят тише
и приходят - гуще...
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
