А ти ще довго сатаній,
ще довго сатаній, допоки
помреш, відчувши власні кроки
на сивій голові своїй.
В. Стус
… я чёрное на чёрном крашу в чёрный,
и серое на сером крашу в чёрный,
мой взгляд – проклятой зеленью зашорен,
кошмар – кошмарен, словно Бармалей –
младенцу…
Мне осталось только ноги
закидывать на то, что – тоже – ноги,
не человек. И завернуться в кокон.
И возвращаться в лоно кораблей
божественных червём.
Я – та, что точит
себя на мир, и миром – кровоточит,
я – та, что по себе кафтан из точек
не свяжет, ибо связано тире.
Точнее, прочерк: сквозняком – в пустырник
пройти, где – не просторно, где – пустынно,
где твои губы твой же голос стырят,
где ты на корке – клоун в кабаре, –
не нужный, но – забросанный плевками,
где ты себя же высечешь плевками,
где ты себе за пазуху не камень
повесишь, а утопленных мальков.
И чёрненькой – на чёрном – не сыграешь:
рулетка опрокинется. Сырая
земля водой покажется, сверкая
в неподанном стакане, будто кровь.
И будут ноги, будут только ноги
шагать по голове твоей, и ноготь
твой сломанный, твой шаг (как много, много!..)
ты ощутишь на собственной башке.
И с этой жуткой лаской посвящённых
в то, что им этот мир – не посвящённый,
возьмёшь себя в свои рабы и жёны,
как шило, убиенное в мешке.
Возьмёшь себя в кошмары для кошмаров,
возьмёшь себя – кривым осколком шарить
по зеркалу, возьмёшь себя в пожары,
в потопы, в попы, в тлен и в суету,
в штрих тушью по щекам, и так – чернённым,
в долг долгу, что – не красен, не червонен,
в смак вкусу, что, в безвкусье запечённый,
почует в тебе мерзкую «не ту».
В начале декабря, когда природе снится
Осенний ледоход, кунсткамера зимы,
Мне в голову пришло немного полечиться
В больнице # 3, что около тюрьмы.
Больные всех сортов - нас было девяносто, -
Канканом вещих снов изрядно смущены,
Бродили парами в пижамах не по росту
Овальным двориком Матросской Тишины.
И день-деньской этаж толкался, точно рынок.
Подъем, прогулка, сон, мытье полов, отбой.
Я помню тихий холл, аквариум без рыбок -
Сор памяти моей не вымести метлой.
Больничный ветеран учил меня, невежду,
Железкой отворять запоры изнутри.
С тех пор я уходил в бега, добыв одежду,
Но возвращался спать в больницу # 3.
Вот повод для стихов с туманной подоплекой.
О жизни взаперти, шлифующей ключи
От собственной тюрьмы. О жизни, одинокой
Вне собственной тюрьмы... Учитель, не учи.
Бог с этой мудростью, мой призрачный читатель!
Скорбь тайную мою вовеки не сведу
За здорово живешь под общий знаменатель
Игривый общих мест. Я прыгал на ходу
В трамвай. Шел мокрый снег. Сограждане качали
Трамвайные права. Вверху на все лады
Невидимый тапер на дедовском рояле
Озвучивал кино надежды и нужды.
Так что же: звукоряд, который еле слышу,
Традиционный бред поэтов и калек
Или аттракцион - бегут ручные мыши
В игрушечный вагон - и валит серый снег?
Печальный был декабрь. Куда я ни стучался
С предчувствием моим, мне верили с трудом.
Да будет ли конец - роптала кровь. Кончался
Мой бедный карнавал. Пора и в желтый дом.
Когда я засыпал, больничная палата
Впускала снегопад, оцепенелый лес,
Вокзал в провинции, окружность циферблата -
Смеркается. Мне ждать, а времени в обрез.
1982
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
