... и слова текут, как по кактусу - маргарин,
майонез - что алмазная кашица для детей...
Перед нами в холодной мисочке - без коры
прорастает птица-деревце - воробей, -
из бордовых губ упреками-кислотой,
из синюшных глаз подбитых - по сторонам
сжатым взглядом, - так, голем чудненький заводной,
безголосая одержимая сатана...
То на трубке вырастет, оспади, на спине,
на пакете маркой выступит - "Валтасаааар!"
на засохшей капле чая, как на слоне
боевом выезжает, как евнухи - на базар.
Пусть журавль бы - дохлый, придавленный пусть катком
губ, которые так выдоят тишину,
что она разродится тишеночками с платком
в мини-горлышке,
пусть коллибрик бы, что на шнур
клюв повесил, клювик, клювный калейдоскоп -
да из крови, слизи, соли, сопливых мух,
пусть ворона бы, ледовитистый трупокоп,
или снобо-сноп соловушек-погремух...
Воробей... из губ и мяса, муки костей,
поразмолотых между кактусов разных рас...
Че те - слезок? Йогурта? Зернышек? Мавзолей
лепестков белья? Заполненный в усмерть таз
рвотной жижей зеленой? Мисочку побольшей?
Манку денег - может, вылетишь одичать?
...между нами - в черной мисочке из траншей
накроватной мебели дергается печаль-
воробей.
Как бутылка хрупкая - да на край
откатиться, чтоб не влетел, чтоб не присыхать
к нему створками стеклышек-ребрышек...
Закрывай
меня, мусорщик. Но не гладь эту гладь-гладь-гадь!
... маргарином по кактусу, маслицем - мажет вход
сквознячок с воробьиным клювом. Синиц - тю-тю...
Пищевод печет, людевод пищит от пехот
птичьих войск, уносящих женское, как ладью,
к оди-Одину,
идиону - к идио-
одинокости..
Есть надежда на воротник -
шейку рифа.
...оконник.
Кактус.
Стол.
Таз.
Ведро.
И на дне - два перышка, сложенные в
"гаплык"
Зверинец коммунальный вымер.
Но в семь утра на кухню в бигуди
Выходит тетя Женя и Владимир
Иванович с русалкой на груди.
Почесывая рыжие подмышки,
Вития замороченной жене
Отцеживает свысока излишки
Премудрости газетной. В стороне
Спросонья чистит мелкую картошку
Океанолог Эрик Ажажа -
Он только из Борнео.
Понемножку
Многоголосый гомон этажа
Восходит к поднебесью, чтобы через
Лет двадцать разродиться наконец,
Заполонить мне музыкою череп
И сердце озадачить.
Мой отец,
Железом завалив полкоридора,
Мне чинит двухколесный в том углу,
Где тримушки рассеянного Тёра
Шуршали всю ангину. На полу -
Ключи, колеса, гайки. Это было,
Поэтому мне мило даже мыло
С налипшим волосом...
У нас всего
В избытке: фальши, сплетен, древесины,
Разлуки, канцтоваров. Много хуже
Со счастьем, вроде проще апельсина,
Ан нет его. Есть мненье, что его
Нет вообще, ах, вот оно в чем дело.
Давай живи, смотри не умирай.
Распахнут настежь том прекрасной прозы,
Вовеки не написанной тобой.
Толпою придорожные березы
Бегут и опрокинутой толпой
Стремглав уходят в зеркало вагона.
С утра в ушах стоит галдеж ворон.
С локомотивом мокрая ворона
Тягается, и головной вагон
Теряется в неведомых пределах.
Дожить до оглавления, до белых
Мух осени. В начале букваря
Отец бежит вдоль изгороди сада
Вслед за велосипедом, чтобы чадо
Не сверзилось на гравий пустыря.
Сдается мне, я старюсь. Попугаев
И без меня хватает. Стыдно мне
Мусолить малолетство, пусть Катаев,
Засахаренный в старческой слюне,
Сюсюкает. Дались мне эти черти
С ободранных обоев или слизни
На дачном частоколе, но гудит
Там, за спиной, такая пропасть смерти,
Которая посередине жизни
Уже в глаза внимательно глядит.
1981
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
