Сам себя, как потоп - оглушив, потопив,
сам обнюхав себя (" - неопознанный вид"),
я стал (стала?) стеклянной булавкой в крапив
изумрудных ресницах, я стала - давид,
удавившийся слабостью.
Стала - ремнём -
не б/ушно-родительским! - злобным, чтоб бить
этот мир пережёванный - горловый ком -
да по горлу!..
Я стала хлебать из копыт,
чтоб - козлом - да под ноги хорошим.... Ура!
Но - простуда здоровьем.
И в этом бреду
остаётся - смеяться вдовой комара,
остаётся расстаться с "ой-ой-упаду",
прокричать: "Перестань!
Переплюй свой джихад
за орбиты, которые - окорок-твердь"...
Я умею летать,
я умею летать,
я умею летать,
я умею лететь
вниз, как градусник..."
Жжёт ядовитая ртуть
морду воздуха - вылиться, вылиться, вы...
И рабочие страхи во рту перетрут
у пространства слюну из хлебов и халвы.
И качнётся художник, висящий на чме-
квазимоде-минуте.
И кисть упадёт,
разбросав свои брызги-шаги по чуме
незнакомых натурщиков в поте банкнот
и неровных ужимок.
Вниз, градусник, вниз! -
к айболитам, гниющих от счастья - лечить,
к равнодушным писакам, не верящим в смысл
разлагаться в безумие, падать в ручьи
всех Чумацких путей...
Растекается ртуть.
Не вдохнуть.
Нет, вдохнуть!
-
и увидеть: табун
на колбасных орбитах пьёт звёзды, что врут,
и я ставлю копыто в... тропу? не-тропу? -
в молоко из тумана моих прошлых лиц,
в оболочку от радуги взгляда в ничто...
И смотреть, как расправив пол-крылышек слизь,
он на месте летит, золотистый шатёр
земляной - сам в себя.
Сам в себя...
Здесь жил Швейгольц, зарезавший свою
любовницу – из чистой показухи.
Он произнес: «Теперь она в Раю».
Тогда о нем курсировали слухи,
что сам он находился на краю
безумия. Вранье! Я восстаю.
Он был позер и даже для старухи -
мамаши – я был вхож в его семью -
не делал исключения.
Она
скитается теперь по адвокатам,
в худом пальто, в платке из полотна.
А те за дверью проклинают матом
ее акцент и что она бедна.
Несчастная, она его одна
на свете не считает виноватым.
Она бредет к троллейбусу. Со дна
сознания всплывает мальчик, ласки
стыдившийся, любивший молоко,
болевший, перечитывавший сказки...
И все, помимо этого, мелко!
Сойти б сейчас... Но ехать далеко.
Троллейбус полн. Смеющиеся маски.
Грузин кричит над ухом «Сулико».
И только смерть одна ее спасет
от горя, нищеты и остального.
Настанет май, май тыща девятьсот
сего от Р. Х., шестьдесят седьмого.
Фигура в белом «рак» произнесет.
Она ее за ангела, с высот
сошедшего, сочтет или земного.
И отлетит от пересохших сот
пчела, ее столь жалившая.
Дни
пойдут, как бы не ведая о раке.
Взирая на больничные огни,
мы как-то и не думаем о мраке.
Естественная смерть ее сродни
окажется насильственной: они -
дни – движутся. И сын ее в бараке
считает их, Господь его храни.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.