… мы выходим в считалочку, в детство немножко впав
(ну – бодун, бывает)… Видишь: вот явь, вот навь,
вот идёт балбес, «гаварит»: « ну вы там, вааще»
и лишает девочку – нет, не того. Вещей.
Вот идёт побирушка. Влезает в гламурный лифт.
Он ломается. Вот ей душно. Вот тянет лиф –
там не лиф, конечно, а всякая-разна дрань, –
всё равно задыхается. «Так ей и надо, дрянь», –
скажет барин чуширский, как кот исчезающий
от немного нервных и в чёрном таком мужчин,
и ему бы вторил кажденнейший идиот…
Только видишь, любовь моя, чудо якэ идёт:
белый мальчик, несущий голову, словно шар,
невесомо-воздушный, трепетный, – чуть дыша,
чтобы вдруг не спугнуть на ниточке хоровод
золотистых коровок небесных, несущих плот
человечества на изнеженных им рогах, –
вот дурак-то, милый, – золото без рубах, –
мы смеёмся. Смеётся космос, и мухи – в смех.
И считалка сбивается. И мы диктуем все, –
прокажённые, сумасшедшие, чудаки, –
что однажды сидело много козлов таких
на другой стороне сознания (тупиком):
папуас с ноутбуком, туземец с больным копьём,
королевич эстетства, автентик-осёл-балбес, –
вместе из лесу вышли. Быстро скончался лес.
Не дойдя до конца, считали. До первых урн.
Подтоптав под себя рассветы с глазами кур,
надточив корку дня (вредители, что за тля?)
мы пошли, как балбесы-уроды, любовь моя.
Мы пройдём сквозь подкладку, где ножик-луна заре-
зает-заенек, сквозь неронов и их гарем,
сквозь котёнка, заожереленного в пруду,
сквозь родной язык, перетрёпанный на урду, –
мы пройдём, мой хороший, порознь – нас спустят в слив,
где коньячные звёзды, на них – гололёд-курсив,
сивка-бурка зарезанный, сорванный мяса лист…
Мы пройдём туда, где «до родов остановись!»
Но в калейдоскопе воронок и воронья,
загниения, огеения, досчитав
не до десять – какое! – быть может, до «третий раз»,
мы увидим, как этот маленький пидарас
на верёвочке водит стадо небесных (шар –
помнишь, шар его задиристо как дрожал?) –
и мир дрогнет. Считалка рухнет. Вернёмся в лес.
и срастёмся трухлявым дубом – вот здесь и здесь.
Старик с извилистою палкой
И очарованная тишь.
И, где хохочущей русалкой
Над мертвым мамонтом сидишь,
Шумит кора старинной ивы,
Лепечет сказки по-людски,
А девы каменные нивы -
Как сказки каменной доски.
Вас древняя воздвигла треба.
Вы тянетесь от неба и до неба.
Они суровы и жестоки.
Их бусы - грубая резьба.
И сказок камня о Востоке
Не понимают ястреба.
стоит с улыбкою недвижной,
Забытая неведомым отцом,
и на груди ее булыжной
Блестит роса серебрянным сосцом.
Здесь девы срок темноволосой
Орла ночного разбудил,
Ее развеянные косы,
Его молчание удлил!
И снежной вязью вьются горы,
Столетних звуков твердые извивы.
И разговору вод заборы
Утесов, свержу падших в нивы.
Вон дерево кому-то молится
На сумрачной поляне.
И плачется, и волится
словами без названий.
О тополь нежный, тополь черный,
Любимец свежих вечеров!
И этот трепет разговорный
Его качаемых листов
Сюда идет: пиши - пиши,
Златоволосый и немой.
Что надо отроку в тиши
Над серебристою молвой?
Рыдать, что этот Млечный Путь не мой?
"Как много стонет мертвых тысяч
Под покрывалом свежим праха!
И я последний живописец
Земли неслыханного страха.
Я каждый день жду выстрела в себя.
За что? За что? Ведь, всех любя,
Я раньше жил, до этих дней,
В степи ковыльной, меж камней".
Пришел и сел. Рукой задвинул
Лица пылающую книгу.
И месяц плачущему сыну
Дает вечерних звезд ковригу.
"Мне много ль надо? Коврига хлеба
И капля молока,
Да это небо,
Да эти облака!"
Люблю и млечных жен, и этих,
Что не торопятся цвести.
И это я забился в сетях
На сетке Млечного Пути.
Когда краснела кровью Висла
И покраснел от крови Тисс,
Тогда рыдающие числа
Над бледным миром пронеслись.
И синели крылья бабочки,
Точно двух кумирных баб очки.
Серо-белая, она
Здесь стоять осуждена
Как пристанище козявок,
Без гребня и без булавок,
Рукой указав
Любви каменной устав.
Глаза - серые доски -
Грубы и плоски.
И на них мотылек
Крыльями прилег,
Огромный мотылек крылами закрыл
И синее небо мелькающих крыл,
Кружевом точек берег
Вишневой чертой огонек.
И каменной бабе огня многоточие
Давало и разум и очи ей.
Синели очи и вырос разум
Воздушным бродяги указом.
Вспыхнула темною ночью солома?
Камень кумирный, вставай и играй
Игор игрою и грома.
Раньше слепец, сторох овец,
Смело смотри большим мотыльком,
Видящий Млечным Путем.
Ведь пели пули в глыб лоб, без злобы, чтобы
Сбросил оковы гроб мотыльковый, падал в гробы гроб.
Гоп! Гоп! В небо прыгай гроб!
Камень шагай, звезды кружи гопаком.
В небо смотри мотыльком.
Помни пока эти веселые звезды, пламя блистающих звезд,
На голубом сапоге гопака
Шляпкою блещущий гвоздь.
Более радуг в цвета!
Бурного лета в лета!
Дева степей уж не та!
1919
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
