Шептать тебе - скользко, хотя и слюна - наждак.
Писать тебе - некуда. Шить тебя - ломка игл...
Я вижу, как сводным латают враньём пиджак
и лижут побитыми скулами сапоги.
Я вижу, как сводных - в султаны, в цари, в корчму...
А я - не могу так - плясать на столе, как Витт.
Мне просто бы душу свою прислонить к плечу
и красную кнопку дыханием надавить.
А кто-то тебе обещает дожить до ста,
рожает тебе рубаху, солому, клеть...
А я - научу тебя с чёрного выть листа,
и вешаться: словно музыка - о балет -
тереться о ворос быта, и купорос
пробирок мобильных в уши, как воск, залить...
...а ты меня баиньки спрячешь под купол роз,
отчаянно жалящих нервами...
Из золы
домашних везувиев вытащишь волчий Рим.
Как гуси, взмахнут крылья тюли...
Мы будем тлеть,
ты мой нерождённый, как те, что сошли с горы,
а люди их - камнем, огня не приемля...
Плеть
моей тишины гадюкой обвилась - слух
теряет тебя, не рождённого.
На губах -
попытка не сбыться, считая себя до двух,
рожая себе по тысяче снов-рубах -
но - рвутся, но лопают - гной, и ещё раз - гной,
и куколки непричастности к рёбрам и
тому, кто меж туч вечерами рисует хной
по синему бархату скользкое эхо "мы".
И бархат живёт до ста, и ещё живёт.
И хне фараонной в личико кислотой
плюётся луна.
Скользко яблоко тает в рот.
И в дрёме мерещится:
мамонтик золотой
слонихе под деревом радугу подаёт
букетом:
немного полыни и бергамот,
ромашки, и папороть, солнечный талый мёд,
лианы раздетые, и мокрый лотос, мыт
губами людей не рождённых, чей шёпот - плот,
идущий под воду: забыть, всё-всё-всё забыть -
и скользкое эхо, и сны, и наждак, и мак
рассвета всходящий, когда я без всех рубах,
без всяких одежд тебя шью - не хватает язв
на коже.
И ломка у игл.
И считать до "раз",
не сбывшись, сбиваясь.
И воздух царапать: "мой...."
И прятаться в бархат, залитый прозрачной хной.
Рвусь из сил и из всех сухожилий,
Но сегодня — опять, как вчера, —
Обложили меня, обложили,
Гонят весело на номера.
Из-за елей хлопочут двустволки —
Там охотники прячутся в тень.
На снегу кувыркаются волки,
Превратившись в живую мишень.
Идет охота на волков, идет охота!
На серых хищников — матерых и щенков.
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.
Кровь на снегу и пятна красные флажков.
Не на равных играют с волками
Егеря, но не дрогнет рука!
Оградив нам свободу флажками,
Бьют уверенно, наверняка.
Волк не может нарушить традиций.
Видно, в детстве, слепые щенки,
Мы, волчата, сосали волчицу
И всосали — «Нельзя за флажки!»
Идет охота на волков, идет охота!
На серых хищников — матерых и щенков.
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.
Кровь на снегу и пятна красные флажков.
Наши ноги и челюсти быстры.
Почему же — вожак, дай ответ —
Мы затравленно мчимся на выстрел
И не пробуем через запрет?
Волк не должен, не может иначе!
Вот кончается время мое.
Тот, которому я предназначен,
Улыбнулся и поднял ружье.
Идет охота на волков, идет охота!
На серых хищников — матерых и щенков.
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.
Кровь на снегу и пятна красные флажков.
Я из повиновения вышел
За флажки — жажда жизни сильней!
Только сзади я радостно слышал
Удивленные крики людей.
Рвусь из сил, из всех сухожилий,
Но сегодня — не так, как вчера!
Обложили меня, обложили,
Но остались ни с чем егеря!
Идет охота на волков, идет охота!
На серых хищников — матерых и щенков.
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.
Кровь на снегу и пятна красные флажков.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
