… когда с билл-бордов жизнь просили дети,
а жизнь сжималась марлей в молоке,
когда пандоры в скрыньках безбилетных
щенков качали в дохлом мотыльке
и блохах, и когда в жаре подземки
тринадцать белых каинов в песцах
делили угол, кто-то лузгал семки,
напялив нимб себе на пол-лица.
Шептала дура в горлышко хлопушки
(ДР у брата, он – счастливей всех),
что кто-то так ей злостно плюнул в душу,
что из слюны пророс солёный снег –
и он идёт, сквозь смех и примаверы,
сквозь веру в чудо и «чудес нема!»,
смывая бледных оскаров с премьерок,
сжимая все соломки – до снопа
слепой золы,
вытравливая, словно
какой-то школьный дохлый химикат,
всё то, что держит на глазнице слоник,
один из трёх (ох, дэцэпэшный, гад!)
Она смотрела…
Ленту махагоний –
бабуинисто-бабочных горе-й…
Не замечая нано-нарний-хроник
о том, что город – пудель,
презик – гей,
кухарки – рулят…
Нет, она смотрела
бегун бесплатный (марафонный бег)…
В её глазах паслись-качались стрелы-
бутоны солнц. И цвёл пушистый снег…
3
… это мир ли, не мир ли? – вот шило в мешке, вот в белом
ридикюльчике, вдовьей сумке, в венке омелы,
вот фонарные блюдца учёных котов, вот диски
Канн и калл, каннибалы вот и вот одалиски,
изумрудны орехи и всякие солнце-белки…
Мы играем в себя и живём, как нельзя, в гляделки:
близорукие сны, близорукие одеяла…
Мы – гранатные зёрна, нас мало – со взглядом алым,
пропускающим в кровь всю кровину и все кривульки,
все канавки с корнями, канатки во все гробульки,
жебраков слепоносных и киллеров кошковзглядных…
… а садовник-едок одеяло перчаткой гладит –
разбегаемся – по корзинкам прохладных складок,
смотреть всплески Таити и звёздный японский садик,
наблюдать, как над Нилом купаются миллионы
табунов мирокрылых шёлковых махаонов,
как вгрызается в небо солнышко-ситцев-олух –
ледовитый и близорукий чуть-чуть подсолнух,
как змеится на пне Мавуся, как нянчит сына
в чайной ложке павлинья фея со ртом-жасмином,
а счастливые люди дурачатся, – как бумага,
в оригами слагаясь, на каменном саркофаге
над приснившимся злом…
А пока мы глядим – нас ловят…
О садовник, многоперчатный, многоголовый!...
Будто капельки крови – след ложный – по одеялу…
Мы – зернинки граната.
Нас мало.
Нас ма…
Нас мало…
От отца мне остался приёмник — я слушал эфир.
А от брата остались часы, я сменил ремешок
и носил, и пришла мне догадка, что я некрофил,
и припомнилось шило и вспоротый шилом мешок.
Мне осталась страна — добрым молодцам вечный наказ.
Семерых закопают живьём, одному повезёт.
И никак не пойму, я один или семеро нас.
Вдохновляет меня и смущает такой эпизод:
как Шопена мой дед заиграл на басовой струне
и сказал моей маме: «Мала ещё старших корить.
Я при Сталине пожил, а Сталин загнулся при мне.
Ради этого, деточка, стоило бросить курить».
Ничего не боялся с Трёхгорки мужик. Почему?
Потому ли, как думает мама, что в тридцать втором
ничего не бояться сказала цыганка ему.
Что случится с Иваном — не может случиться с Петром.
Озадачился дед: «Как известны тебе имена?!»
А цыганка за дверь, он вдогонку а дверь заперта.
И тюрьма и сума, а потом мировая война
мордовали Ивана, уча фатализму Петра.
Что печатными буквами писано нам на роду —
не умеет прочесть всероссийский народный Смирнов.
«Не беда, — говорит, навсегда попадая в беду, —
где-то должен быть выход». Ба-бах. До свиданья, Смирнов.
Я один на земле, до смешного один на земле.
Я стою как дурак, и стрекочут часы на руке.
«Береги свою голову в пепле, а ноги в тепле» —
я сберёг. Почему ж ты забыл обо мне, дураке?
Как юродствует внук, величаво немотствует дед.
Умирает пай-мальчик и розгу целует взасос.
Очертанья предмета надёжно скрывают предмет.
Вопрошает ответ, на вопрос отвечает вопрос.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
