Тонкий видеоряд. Пол-избы на курьих.
Горе в пелёнках баба-яга качает.
К неё прилетает Карлсон в вороньей шкуре.
Просит варенья. И света приносит к чаю -
наобнимавшись с крышами в полотенцах
звёздно-махровых, обнюхав сто тысяч талий
срубленных ёлок, он чистит пропеллер, в тельце
язвой застрявший. Весёлый, как лёдик талый,
голос его шуршит по избушным мшивым
стенам-проплешинам: "Что, - говорит, - ведунья,
знала, откуда гроза на морщины Живы?
Знала, что бабкам не выкатать и не сдунуть
с лобиков мошку-печатку?"
Яга поправляет ступу.
Горе качает. Кудрявые пасма гладит.
У оператора мелко цокочут зубы -
так, что в леcу хрустит, и он к ушкам лапы
жмёт, чтоб не слышать....
*
Новопасситинки, валидолинки...
Потерявшие близких плачут в сорочках голеньких,
на майданах, где дремлют профессиональные алкоголики-
плакальщицы, к ночи заигрывает на волынке
Карлсон. В его голосе тают льдинки
вареньица из уходящих в кисель душ
(сын - направо, дочь - налево, наверх - муж),
мошка-печаль бьётся - сиротливая да всесильная...
На пропеллере полощется слеза неба синяя...
"Какую сказку говорить вам, - спрашивает Карлсон, - люди,
о тех, которых уже никогда не будет?"
*
.. а им страшно, им так страшно, будто они - без бровей и без носа статуи,
с позвоночником из червячной ржавой муки...
Солнце над ними ходит, бедами всё пузатое.
У потери шаги мягки,
незаметны.
Загипсованные глазницы в пылинках только вот
(с фотографий), да руки вовсю шебуршат в стогу
игл воздуха - может, там они, родненькие?
Люди превращаются в ящик стоковый
вымирающей памяти.
Кому - Иуду?
Кому - Ягу?
Кому - ещё кого - бессильного да не спасшего?
Кому - овчарку беззубую, ягняточек потеря....?
Сидит Карлсон над миской с остывшей кашею -
с кладбища - до утра.
*
Выдумай-выдумай, милая порох-Линдгрен, -
говорящего ангела - вместо собаки - для потерявших близких.
Клонируй его, чтобы по штуке - каждому, кто проиграл господу игры.
Отправь его на проекторы окон. Запиши-ка его на диски
ламп, что горят в ночи, когда все дома - безглазы.
Научи его колыбельным сахарным о том, что ушедшие в Не-
собирают нектар с Большой Медведицы в круглый тазик -
и варят варенье на целую вечность вер
в то, что на земле их родные совсем не плачут,
становятся только чуть крепче и чуть нежнее
к тем, кто слабее их,
и холодный розовый мячик
марки "Земля" - родинка на чёрной огромной шинели
космоса, которую каждый ушедший гладит привычным жестом,
словно губы жены или морщинку матери,
когда она выходит в цветочном смешном халате
(как в детстве)
и говорит: "фууух, жарища - как на экваторе".
И тогда они присылают дожди, и сами проступают в прохладных
небесных потоках слёз - молодые, детские, стройные...
Звёздная тётя Линдгрен расшивает воздух карлсонами-ангелами, словно щенками - детский халатик.
И отправляет их в сны.
Но сны под снотворным сонные...
*
...вот так и не пишутся они - сказки для взрослых.
Вот так они и не складываются - колыбельные для потерявших...
Боги раскрашивают чёрным спиленные берёзы.
Люди отправляют богов в тюрьмы, требуют отрубить нимбы - за кражу
самого святого.
Некоторые - милосерднее.
Некоторые - инквизиторы.
Некоторые - в жёлтом доме
кормят карлсонов молоком чёрным, застоявшимся у предсердия,
и читают им "Хижину дяди Тома".
Некоторые выкатывают яйцом горе.
Некоторые собирают бездомных кошек.
Некоторые запираются в избушках, и на них плесневеют мхи.
Их ушедшие чада складывают пальцы в ковшик -
собирать слезинки.
Утешения - незримы.
Шаги - тихи.
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
