Мне снилось, что я - комок воды, и брюхата ими,
как створка - жемчугом. То есть: зло, а внутри - пираньи
добра и света. И им так тесно в содоме дымном -
лежать под грустью, - как бедняку, что бездарно ранен
в живот. И нет никого - зашить или выдать ведьмам.
И нет кого любить, чтобы жить хотелось...
Мне снилось, что во мне есть зверушки света,
которым болью всласть пилось и отравой - елось.
... но иногда они выходят на берег.
Качают жемчугом.
Пахнут илистым джемом.
Глядят, как сушу полоской холодный Беринг
забросил к людям - холодным и совершенным.
Глядят, как, рты разинув, лягушки суден
глотают свет, морозный и високосный.
Вода стоит под коркой пятнадцать суток
и хочет лунки вымыть, как мертвый - кости.
Следы на льду фальшивы и одержимы:
сюда не ходят камеры черных Пятниц.
И только тучи висят на семи зажимах,
и просят ветер пошить из них пару платьиц.
...они выходят.
Зачем-то.
Из тонких устриц,
в которых столько живности не впихуешь... -
смотреть , как солнце гниет - пожилой капустой.
Лежать, как солнца - на рынке. Кричать: "Кому я?.."
Аукать тщетно...
И дохнуть.
В безводном штиле.
И проклинать ту воду, что отпустила...
Они во мне когда-то общажно жили -
в зеленом душном молчаль-печальном телесном иле.
Они мне снились - в заплывах к верным и не сдающим.
Они мне снились - на берегах, где прекрасна сырость...
Но стоит выйти - и ни следа на холодной суше.
И не вернешься: ведь я им тоже когда-то - снилась...
От отца мне остался приёмник — я слушал эфир.
А от брата остались часы, я сменил ремешок
и носил, и пришла мне догадка, что я некрофил,
и припомнилось шило и вспоротый шилом мешок.
Мне осталась страна — добрым молодцам вечный наказ.
Семерых закопают живьём, одному повезёт.
И никак не пойму, я один или семеро нас.
Вдохновляет меня и смущает такой эпизод:
как Шопена мой дед заиграл на басовой струне
и сказал моей маме: «Мала ещё старших корить.
Я при Сталине пожил, а Сталин загнулся при мне.
Ради этого, деточка, стоило бросить курить».
Ничего не боялся с Трёхгорки мужик. Почему?
Потому ли, как думает мама, что в тридцать втором
ничего не бояться сказала цыганка ему.
Что случится с Иваном — не может случиться с Петром.
Озадачился дед: «Как известны тебе имена?!»
А цыганка за дверь, он вдогонку а дверь заперта.
И тюрьма и сума, а потом мировая война
мордовали Ивана, уча фатализму Петра.
Что печатными буквами писано нам на роду —
не умеет прочесть всероссийский народный Смирнов.
«Не беда, — говорит, навсегда попадая в беду, —
где-то должен быть выход». Ба-бах. До свиданья, Смирнов.
Я один на земле, до смешного один на земле.
Я стою как дурак, и стрекочут часы на руке.
«Береги свою голову в пепле, а ноги в тепле» —
я сберёг. Почему ж ты забыл обо мне, дураке?
Как юродствует внук, величаво немотствует дед.
Умирает пай-мальчик и розгу целует взасос.
Очертанья предмета надёжно скрывают предмет.
Вопрошает ответ, на вопрос отвечает вопрос.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
