Мыльница-мыльница, мухо-улыбко-хлопка,
смой-ка с мгновения клюквенно-кислый глаз!
Нищенки холода корку глодают хлопка
и задыхаются вечером. Про запас.
Вечером сонного тела, которым можно
звёзды закусывать, если умеешь пить
звёзды - из темноты в побледневшей коже,
стиснутой нежно пёрышками копыт.
Вечером сонных лопаток и сонных грабель -
вряд ли наступишь клювом на поцелуй...
Вечером, что качается: он - корабль,
якорем пишущий посуху:
"Заколдуй! -
так, чтоб в ресницах - тихие, как пираньи,
шорохи света.
Чтоб сундуки тепла -
вместо подушек.
И чтобы воздух пряный
прянично загустел возле шеи"...
Сплав
клюквенно-кислой памяти - с "не дождаться",
сонных дождинок - с чаем на волоске...
Щёлкает мыльница мельницу вязких датских
топей.
Растёт былиночкой на песке
голос, самой себе - нелепимой глине -
что-то лепечущий, терпко и горячо:
про невозможность затихнуть ручным пингвином
глупым, запрятавшим голову на плечо,
и, не страшась ни мыльниц, ни чёрных кошек,
ни всплесков фар в предутренней белизне,
слушать, как мягкий зайчик твоей ладошки
выпадет на живот, словно первый снег...
Долетит мой ковёр-самолёт
из заморских краев корабельных,
и отечества зад наперёд —
как накатит, аж слёзы на бельмах.
И, с таможней разделавшись враз,
рядом с девицей встану красавой:
— Всё как в песне сложилось у нас.
Песне Галича. Помнишь? Той самой.
Мать-Россия, кукушка, ку-ку!
Я очищен твоим снегопадом.
Шапки нету, но ключ по замку.
Вызывайте нарколога на дом!
Уж меня хоронили дружки,
но известно крещёному люду,
что игольные ушки узки,
а зоилу трудней, чем верблюду.
На-кась выкуси, всякая гнусь!
Я обветренным дядей бывалым
как ни в чём не бывало вернусь
и пройдусь по знакомым бульварам.
Вот Охотный бахвалится ряд,
вот скрипит и косится Каретный,
и не верит слезам, говорят,
ни на грош этот город конкретный.
Тот и царь, чьи коровы тучней.
Что сказать? Стало больше престижу.
Как бы этак назвать поточней,
но не грубо? — А так: НЕНАВИЖУ
загулявшее это хамьё,
эту псарню под вывеской «Ройял».
Так устроено сердце моё,
и не я моё сердце устроил.
Но ништо, проживём и при них,
как при Лёне, при Мише, при Грише.
И порукою — этот вот стих,
только что продиктованный свыше.
И ещё. Как наследный москвич
(гол мой зад, но античен мой перед),
клевету отвергаю: опричь
слёз она ничему и не верит.
Вот моя расписная слеза.
Это, знаешь, как зёрнышко риса.
Кто я был? Корабельная крыса.
Я вернулся. Прости меня за...
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
