Если взять
один
банный лист
клёна
и один
банный лист
дуба
и проложить их
мшистой тягой
к «рядышком» –
по-звериному,
навсегда, –
ты не получишь любви,
ты не получишь клея,
ты не получишь воя
зверя,
оплакивающего
два одиночества,
разрушенные
близостью
тонких прожилок душ.
Потому что
любить –
это
не склеиваться
загогулинками линий,
это –
не связываться
кожурой
с кожурой, защищающей
мякоть,
это –
не щебетать
от щекотки ветра
под диктовку
грибных дождей…
Потому что любить –
это
прижимать к нёбу
ягодку-смородинку,
лешими прелостями сочащуюся,
лесными папоротниками колющую,
под кожицей
диких ау-щиков шёпоты
настоявшую:
раскусываешь –
и они вытекают…
«Любить, –
говорит один, –
это –
спотыкаться,
обутому в обувь
волчонка,
с лапой
меньшего размера
и большей когтистости:
ходить,
спотыкаться…
Бежать –
сил не хватает:
веточки
в капканы превращаются.
Ложишься наземь –
и иней
облизывает
твой воротник,
окровавленный
страхом
древесной
нежности»…
«Любить, –
говорит второй, –
это –
заряжать себя слабостью
и вкладывать
эту слабость
в каждую винтовку,
в каждую невзрачную винтовку,
в которой
маленькая смерть
принюхивается
к маленькой жертве…
В каждую винтовку
себя вкладывать,
чтобы
когда небо
захочет
расстрелять
утренний сизый воздух,
из дула
вылетела только
твоя душа
и прикоснулась
к жертве,
жестокой жертве,
не верящей
в твою
слабость…»
«Любить, –
говорит третий, –
это –
баловать
голову –
возгласами птиц,
обнаруженных
у зацвёвших гнёзд,
баловать
руки,
обнаружившие
дупла, наполненные
желудями с сердцами
мавочек,
баловать
ноги,
запутавшиеся
о сплетённые лодыжки
зверобоя,
обнимающего
детские спинки полыни.
А потом
баловать
любовь свою,
заслоняя её
пушистым
растрёпанным
затылком,
запрокидывая
глаза
к чёрным глазницам
неба –
в миг,
когда от ветра
летят во все стороны
головы –
трав,
муравьёв,
зайцев,
винтовок,
псов…»
Когда они вытекают –
голоса духов леса
и духов мяса
и кожуры земли,
когда ты раскусываешь
тёмную смородину,
тёмный кусочек вечности,
говорящий на ста языках
о языке любви
и теле любви,
и даже её тени –
тень эта
становится
отчётливой,
одетой
в пряные листья,
ежовый мех,
пушистые заячьи иглы,
горелое небо,
опрокинутую на лопатки
землю,
в запахи
холостого выстрела,
в голоса
сладких
тенистых
шишек…
И всё это
оттого,
что ты
прижимаешь к нёбу
горький снежок смородины,
прижимаешь к нёбу
волчий ворох ягод,
протыкаешь нёбо
острыми травинками
и веточками,
боль от которых –
сладкая чёрная кровь,
неизлечимая сладкая тяга…
И язык твой,
и руки твои
и тени твои
прорастают кустарником,
пускают корни
в растянутое безвременье,
в безвременье века
осыпающихся голов ветра
и заживляющих память листьев,
которых не разлепить,
даже когда
прожилки
опускают лапки,
устав держаться
друг о дружку –
по-звериному преданно
и по-лесному влажно…
Есть иной, прекрасный мир,
где никто тебя не спросит
«сколько время, командир»,
забуревший глаз не скосит.
Как тебе, оригинал,
образец родных традиций?
Неужели знать не знал,
многоокой, многолицей
представляя жизнь из книг,
из полночных разговоров?
Да одно лицо у них.
Что ни город — дикий норов.
Кто, играя в города,
затмевал зубрил из класса,
крепко выучит Беда —
всё названье, дальше трасса.
Дальше больше — тишина.
И опять Беда, и снова
громыханье полотна,
дребезжанье остального.
Хочешь корки ледяной,
вечноцарской рюмку, хочешь?
Что же голову морочишь:
«мир прекрасный, мир иной».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
