Когда ты уходишь, я говорю тебе: у меня всё будет –
ледышки, перчатки, гномики, на лодыжки
тепло говорящие. Может быть, даже – люди,
со мной засыпающие, словно на ели – шишки.
Мне будет ещё четыре. Наш возраст – горбатый флюгер.
Мне будет ещё четыре. Полмесяца. Будет почерк
врача в золотом домишке, где стены кричат белугой…
Моя одиночка ободиночила на полночи.
Моя одиночка, из которой я вру тебе, что всё будет гладко –
как заполярное небо. Как локоть у Лукоморья…
Моё одиночество жёлудем за подкладкой
болтается в пиджаке говорящем горла:
и нитки торчат – как всхлипы, которых – стыдно.
И сода-швея растерянно шов слюнявит…
…а я намолчу тебе яблоко в шкуре сидра –
такое вот старое яблоко: даже травы
не помнят его падения.
Только помним
мы – вместе с тобой, одиночкой и сухоруслом
стакана воды.
…а часы, как игрушки-пони,
качают мордахой.
Гроза головою русой
трясёт за окном.
Расширяют зрачки обои.
Ты входишь на цыпочках.
Я притворяюсь спящей.
Считаю в спине прорехи, как мышек – в поле…
Ты смотришь, не видя, в застенчиво-синий ящик…
ОН:
Девочка моя, когда я уйду, у тебя всё будет –
химия яблок, и Лукоморье, и пылкий гном,
и радуга, проплывающая в чае, как барракуда,
и ласточка, усмиряющая гром.
Когда я уйду, чуть-чуть повзрослеет пони
часистый. Затихнут мыши в соломке снов.
Останется тень синицы, которую можно не помнить.
Останется сидр в тельняшке, вращающий колесо
каких-то прохожих взглядов на спину твою, которая
тебя выдавала, когда ты спала понарошку и не стеснялась…
Останется ящик, набитый сплетнями, как Пандорами.
Может быть, останется даже жалость,
но это неправильно.
Всё будет гладко – как щёчка яблочка.
Как невидимка, зажатый дерзким дверным проёмом…
Засыпай, хорошая.
И пусть тебе снится бабочка –
дремучая, будто дрёма…
***
Так они переговаривались.
Так они писали письма, лёжа
она – на руке его, он – на реке её зарёванных одноночей…
Пара дремучих чучел…
Время наливалось яблоками, как лошадь,
и щипало за пятки, оставляя родинки или точки –
как от комариков.
Одинаковые.
Родные.
Прикипающие друг к другу, пока письма задрёманы и безмолвны…
И мечты их во сне вырастали, как города и дыни,
и вжимались друг в дружку, прячась от змеемолний.
И казалось, что всё – невыносимо гладко.
И казалось, что у этих двоих – ого-го что будет…
под ветром сквозь ночные стёкла
под ним душа моя продрогла
как весело и как давно
сирени веточка засохла
в стакане вымерло вино
неслышно бегают минуты
в ночные тапочки обуты
один мышонок в шесть минут
и дремлет человек как будто
слепые ангелы поют
а главный видит через щёлку
как он плутует втихомолку
бутылку тащит с ледника
и жизни медную иголку
вытаскивает из виска
ах счастье веточка сирени
застывшая в прощальном крене
когда разъехались друзья
чужим садится на колени
ночная музыка моя
а мы чужих детей качали
на пьяных праздниках молчали
не умирали никогда
зачем же майскими ночами
печальны наши города
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
