Когда ты уходишь, я говорю тебе: у меня всё будет –
ледышки, перчатки, гномики, на лодыжки
тепло говорящие. Может быть, даже – люди,
со мной засыпающие, словно на ели – шишки.
Мне будет ещё четыре. Наш возраст – горбатый флюгер.
Мне будет ещё четыре. Полмесяца. Будет почерк
врача в золотом домишке, где стены кричат белугой…
Моя одиночка ободиночила на полночи.
Моя одиночка, из которой я вру тебе, что всё будет гладко –
как заполярное небо. Как локоть у Лукоморья…
Моё одиночество жёлудем за подкладкой
болтается в пиджаке говорящем горла:
и нитки торчат – как всхлипы, которых – стыдно.
И сода-швея растерянно шов слюнявит…
…а я намолчу тебе яблоко в шкуре сидра –
такое вот старое яблоко: даже травы
не помнят его падения.
Только помним
мы – вместе с тобой, одиночкой и сухоруслом
стакана воды.
…а часы, как игрушки-пони,
качают мордахой.
Гроза головою русой
трясёт за окном.
Расширяют зрачки обои.
Ты входишь на цыпочках.
Я притворяюсь спящей.
Считаю в спине прорехи, как мышек – в поле…
Ты смотришь, не видя, в застенчиво-синий ящик…
ОН:
Девочка моя, когда я уйду, у тебя всё будет –
химия яблок, и Лукоморье, и пылкий гном,
и радуга, проплывающая в чае, как барракуда,
и ласточка, усмиряющая гром.
Когда я уйду, чуть-чуть повзрослеет пони
часистый. Затихнут мыши в соломке снов.
Останется тень синицы, которую можно не помнить.
Останется сидр в тельняшке, вращающий колесо
каких-то прохожих взглядов на спину твою, которая
тебя выдавала, когда ты спала понарошку и не стеснялась…
Останется ящик, набитый сплетнями, как Пандорами.
Может быть, останется даже жалость,
но это неправильно.
Всё будет гладко – как щёчка яблочка.
Как невидимка, зажатый дерзким дверным проёмом…
Засыпай, хорошая.
И пусть тебе снится бабочка –
дремучая, будто дрёма…
***
Так они переговаривались.
Так они писали письма, лёжа
она – на руке его, он – на реке её зарёванных одноночей…
Пара дремучих чучел…
Время наливалось яблоками, как лошадь,
и щипало за пятки, оставляя родинки или точки –
как от комариков.
Одинаковые.
Родные.
Прикипающие друг к другу, пока письма задрёманы и безмолвны…
И мечты их во сне вырастали, как города и дыни,
и вжимались друг в дружку, прячась от змеемолний.
И казалось, что всё – невыносимо гладко.
И казалось, что у этих двоих – ого-го что будет…
«А что ты Тоньку полюбил, так Бог с ней, с Тонькою!
Тебя ж не Тонька завлекла губами мокрыми,
А что у папи у ее топтун под окнами.
А что у папи у ее холуи с секретаршами,
А что у папи у ее пайки цековские
И по праздникам кино с Целиковскою!
А что Тонька-то твоя сильно страшная —
Ты не слушай меня, я вчерашняя!
И с доскою будешь спать со стиральною
За машину его персональную...
Вот чего ты захотел, и знаешь сам,
Знаешь сам, да стесняешься,
Про любовь твердишь, про доверие,
Про высокие про материи...
А в глазах-то у тебя дача в Павшине,
Холуи до топтуны с секретаршами,
И как вы смотрите кино всей семейкою,
И как счастье на губах — карамелькою!..»
Я живу теперь в дому — чаша полная,
Даже брюки у меня — и те на «молнии»,
А вино у нас в дому — как из кладезя,
А сортир у нас в дому — восемь на десять...
А папаша приезжает сам к полуночи,
Топтуны да холуи тут все по струночке!
Я папаше подношу двести граммчиков,
Сообщаю анекдот про абрамчиков!
А как спать ложусь в кровать с дурой с Тонькою,
Вспоминаю той, другой, голос тоненький.
Ух, характер у нее — прямо бешеный,
Я звоню ей, а она трубку вешает...
Отвези ж ты меня, шеф, в Останкино,
В Останкино, где «Титан» кино,
Там работает она билетершею,
На дверях стоит вся замерзшая.
Вся замерзшая, вся продрогшая,
Но любовь свою превозмогшая!
Вся иззябшая, вся простывшая,
Но не предавшая и не простившая!
1962
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
