она говорит: «сделай это и прямо сейчас,
если ты не растопишь небо, мы все замёрзнем.
ты ведь не дашь нам вот так навсегда пропасть?
сделай немедленно или же… будет поздно».
она говорит: «я четвёртую ночь подряд
сажусь спиной к зеркалам и не думаю, кто я.
каждую ночь зеркала у меня за спиной горят,
я вместе с ними горю, на улице ветер воет».
она говорит: «я заклеила окнам глаза и рты.
мы немы, мы слепы, теперь мы живём в ожиданье.
у города кашель, у нашего города нервный тик.
я каждую ночь считаю часы, собираю камни.
а небо замёрзло, прилипло к моим глазам,
пока она говорит, мне умирать нельзя... (DAN)
9октября 2009
сижу к ней спиной. Она видит моё лицо, я его – нет. Разговариваем спинами. Ну что ж, это не в первый раз. Из форточки пахнет супом, который варит соседка, и ещё шумом утренних людей.
наш диалог непрост, мы часто ругаемся, она в отместку сверлит взглядом. Вообще не люблю, когда кто-то за моей спиной, но это назло себе. Не могу ей отказать поговорить, жаль мне её. Уж очень доверчивые глаза – копия моих. Я создаю её ежедневно, потому что без неё меня не будет, а без меня её ещё нет. Вот так и сосуществуем.
вчера, например, она сказала, что хочет выпить. Сходил в булочную, купил рафинад и дал ей маленький кусочек. Вот так просто, став к ней спиной и протянув руку. Она жадно слизала его из ладони и пошевелилась. На ладони остались капельки её сладкой слюны, по вкусу напоминающие гречишный мёд. Спиной иногда можно чувствовать действия, иногда отворачиваться.
10октября 2009
сегодня она проснулась раньше и стала будить. Скорее всего, она никогда не спит, но когда ложусь, просит спеть колыбельную. Иногда соглашаюсь, закрываю глаза рукой, накрываю её одеялом и пою. Так и спим – спина к спине, она ощущает моё тепло, я – её вяжущую прохладу, от которой мне неприятно становится хорошо.
А этим утром она почему-то стала тёплой, или так мне показалось. Скоро не выдержу этого напряжения, скоро и она не сможет быть каждую ночь под моим одеялом - уже чувствует, что происходящее неправильно, неуместно вписывается в наше обоюдное участие друг в друге. Как ни пытаюсь, не могу ничего изменить.
Вчера купил новый плед из овечьей шерсти, теперь вместо колыбельной она просит считать овечек до ста. Приходится считать каждую ночь, но до ста ещё ни разу не получилось – всё время мешает сосед за стеной, подслушивает через пол-литровую банку. Знаю, что он там, за стеной и начинаю сбиваться со счёта примерно на тридцать шестой овечке. Эта овечка у неё самая любимая, поэтому просит остановиться, чтобы не перемешивать с остальными.
11октября 2009
это утро какое-то сплошное, вероятнее - слитное. Дождливое, рассеивающее влагу на осенних людей. Они видны из щелей окна. Стёкла давно выпали, пришлось вставить фанеру – дешевле, и не так светло по утрам. Она была не против, даже с восторгом отнеслась к «безоконной» стене, аргументировав это тем, что на других стенах тоже нет окон. И стук дождя слушать теперь намного приятнее и необычнее.
Когда дождя бывает очень много, фанера разбухает, и дождь перестаёт стучаться, тычется влажным носом к нам, к нашим овечкам, забираясь под одеяло. Тогда овечки начинают тонуть, а она жутко кричать. Хорошо, что овечка тридцать шестая – последней успевает выбраться. Мелко блея, окончательно сбивает со счёта.
12октября 2009
сегодня утром она сказала, что я псих. А потом, не дав мне придти к себе, опять попросила выпить. В булочной напротив не оказалось рафинада, пришлось идти пешком через весь город – на такси ехать за рафинадом нельзя, её слюна не будет пахнуть гречишным мёдом. Поиски оказались безуспешными, вернулся с пустыми руками, злой и несчастный.
Она подошла сзади, привычно ткнулась в мои ладони в поисках своего кусочка рафинада. Там ничего не было. В моих ладонях не осталось капельки слюны со вкусом гречишного мёда. Это было очень страшно видеть, как её рвало прямо на фанерное окно. Комнату сразу наполнил запах новорожденного ребёнка – грудного молока, перемешанного с каплями света.
а потом стал падать снег. Самый обычный, какой бывает в октябре – огромный, кусок за куском. Ты небрежно кинула, что его через пару дней не станет и фанерное окно снова станет душить дождь. Я громко рассмеялся, потом плакал. У нас не было ни рафинада, ни меня, ни тебя. Ты впервые назвала меня чужим именем, заявив, что я не похож на психа.
13октября 2009
целый день мы что-то искали. Под вечер оказалось, что это тридцать пятая овечка. Без неё не могла быть тридцать шестая. Наконец-то нашли. Она сидела в коробочке с рафинадом, который я с великим трудом добыл у кассира сетевого магазина. Но слюна стала напоминать копчёную скумбрию.
В отместку весь вечер сидел к тебе лицом, а ты – спиной. Поэтому мы совсем ничего не потеряли. И я пошёл искать рафинад в булочной, чтобы ты не сомневалась в моей любви.
14октября.
забыл как тебя зовут. Из форточки пахло борщом, а сосед за стенкой заварил в пол-литровой банке бомжпакет. Никто не мешал по ночам считать. и сегодня я дошёл до ста одного. Это был барашек.
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
