Пещера… Холм… Безумие клепсидр
(в потоп и топот?) – за дырою – в спирт
и спирит жизни, что прекрасна… Сыт
по горло страх. Стакан – наполовину.
Я – взаперти, но верую: рука
сигналит чьим-то архи-дуракам-
любовям и укусам… Как варан,
таращится душа холмища в спину.
Кошмар, травой приколотый к холму.
Надкушенное яблоко в дыму
Помпеи солнца. Тонущей Муму
за пазуху холму спадает туча…
Я тут сижу – как муха – в лапте. Я –
репейник шестилапый. Колея
кривящих листьев. Клювик муравья.
Горбатый холм, прошу тебя, – не мучай!
В гортани мха, в жилистом мясе трав,
под соком сногопадистых приправ
и дождепадов – серая икра
лягушки на листочковой подушке –
сижу. Корона воздуха горчит.
Коронка неба по икре стучит.
Сломает ли керамика лучи?
А, может, – лопну, словно погремушка –
от первозуба, первоторжества?..
На запертом холме не видно шва.
Под скошенной травой – что я – жива, –
не разглядеть: ни личика не видно,
ни сгиба в локте, ни иссохших снов…
Бежит по кочкам года колесо.
Помпея солнца тухнет над числом
«употребить до…
……………..( атакам в клепсидре»)
*
Как жизнь совершенна…
Я – мякоть воды в Атакаме.
Жуёшь совершенно, о лихо, простуду на пальцах…
Не спрашивай: «есть или…» , лихо, – ты, лихо, не Гамлет,
и я ведь – не гниль, хотя волосы – с запахом датства.
Жуёшь совершенно тоску дождевинок в глазницах…
Не спрашивай, больно ли, лихо, – ты любишь, чтоб больно.
По блюду башкой боль летит, как летит колесница
по небу, по миру…
Каёмочных блюдечек полон
желудок твой, лихо, – фарфор и отрава кентавров,
отрава не-людских, фавнических тёмных печёнок…
Ударь меня, лихо, о зубы, как блюда – в литавры!
Отъешь мой хрю-хрюшевый хрящик и пульсик копчёный!
Я – мякоть земли в океане. Я – плод Атакамы.
Я – кожа воды. Сухожилие плоти блаженок.
О, как совершенно ты, лихо, зубовные гаммы
ведёшь по спине!.. И от этого жизнь – совершенна…
*
Янтарным кулаком – о стену.
Полынной ложкою – в живот…
А боль – бессмертна и нетленна:
язык то свой, то твой жуёт.
Как добры молодцы, из печки
не скачут Страх и панский Спирт….
Термитник. Магазин. Аптечка.
Свеча с свечою говорит.
В кружочках на стекле, где Деда
мешком не тёрся, как маньяк, –
такая тёплая планета,
на ней – размазанный форшмак
из «хны» и хны, но красно-ржавой
(повесишь – шариком – на ё?)
…язык шершавый ночи-шавки
манерно лижет «остриё»
вешонки «без пяти обнова»
(мне б – кожи… съедена… до снов…)
… без двух…
(а мясо – хвостик ловит,
чтоб перебросить память…)
…всё.
Свеча с свечою. Пир лечебный
под этот самый новый год.
И твою кожу, как священник,
иглицей ёлка отпоёт.
*
…глотая переменный ток из банки,
глодая перочинный ложь из будней,
я буду слушать бред агоний Ванги,
растить в ладонях перчики и клубни
картошки – с картой жизни без пометок,
салата – в сале солнца, что подохло…
Танцуют гопачок в глазах монеты.
Снимает колпачок с иголки дохтур –
весёлый и разбавленный, как вера
в немедленное завтра – с гибкой планкой
для прыгунов в ничто, где, выгнув нервы,
как шеи, мысли сладкий запах манго
глотают,
где Италии лимонник,
как поцелуй, влипает в чьи-то губы,
где красный глаз, как сам себе садовник,
растит картинку – и картинку любит…
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
