У женщины - холодные цыплята
в носках из крупных капелек воды
гуляют на цепочке по палате-
однушке. Ни туды и ни сюды
цыплятам: то - колготки-привиденья,
то - нож наточен, то ботинок - тверд,
то страхи, закаленные, как тени,
влетают в разновзглядье хмурых морд.
Хозяйка - замухрышена махоркой.
Нашелец скуп на воду и слова…
Крылатый воздух крылья в черствой корке
поглубже прячет.
Счастье рисовать
пытаются соседи в зазеркалье.
У женщины - обломка высоты,
цыплята-страхи,
клетка кожи с галькой
морщинок,
назапястные следы
от скуки с сахарком звоночных примул,
и серый волк, кусающий за бок -
поэтому - со светом спать, под дымом
печали, одиночьем - на восток…
*
…когда рассада ссоры, как пчела,
гудит в тарелке на останках соли,
что будешь ты: казнить и линчевать?
А может, - ночевать, изгиб плеча
прижав к небритой мертвости "козела",
к беззвучной равнодушности?
Дрожа,
как свет свечи, как щепка - в пятке ветра?
…уже текут глаза.
Еще рот сжат.
И соль висит на кончике ножа,
как лилипут - на гулли-Вере смерти…
*
В комнату наметает страхов - по пояс снега.
Падают самолеты веры "все хорошо".
Свет выделяет ржавчину железного дровосека.
Ржавчину "не уделает" фирменный порошок
нежности или глупости.
Вырастет - словно гидра.
Словно лохматый феникс, вылинялый в чирка…
Чайник сидит, накуксившись.
Наглую морду выдры
тянет к застолью лампочка.
Выпитая щека
чашки ладонь морозит, как
дедушка - куст шиповника.
Словно паломник хворенький, близость идет к окну:
там, на балконе сушатся, словно грибы, любовники:
скука да боль,
да старости медленное "ку-ку".
*
Зеркало за спиной отражает глаза страшилы.
Трещины. Трещины. Трещины. Холод и сухость губ…
Ты говоришь: "Как мы с тобой не жили?
Как мы сушились в сырости - муфточка и тулуп?
Что там в сердцах у нас? железо? или опилки?!"
…как укротитель змей, ненадежен прогорклый чай…
Ты поднимаешь шепот - словно змею - на вилку.
Он поднимает руку в поисках кирпича…
*
Полно тихонько гладить облачко в тонких брюках!
Полно шалаш за уши вить из скучальных букв!
Маечка бьется током.
Щиплет пчелисто руку.
Ты говоришь: "жестокость".
Он говорит: "утюг".
*
…подбородок кусает шею, пытаясь пасть.
Пасть - гиенный рот: завыть или зареветь?
Он двери обнимку с проемом дверным подаст.
Он - ушедший на пенсию руко- и платко-вед.
Чип-энд-дэйлит подушка, жесткая, как ребро.
Солнце полудня обгладывает щеку.
…а внутри - метелица: девичий лохотрон
метрономит память муки по мужику.
*
… о служитель морга, выдающий цыплят под вечер бабьего лета,
выдающий надежды, разрезанные прямо по шву "любима"!
Почему ты голову прячешь за прутья клетки,
когда женщина заходит познать этот жуткий климат?
Этот климат холодный, в пингвинах из льдинок алых,
этот климат, голодный до слез и падений пульса…
Ты придумал, как ей сказать, что не поступали
ее вскрытая вера на медном прозрачном блюдце,
ее страхи, что дрались в пивной на ножах и вилках,
ее радость, маньяком занюханная до белки?
У нее в телефоне - украшенная могилка
золотистыми лентами мэссэджей…
Черны стрелки
под глазами - шоссе в неизвестность, в металлоломы…
А она - не металл: так, горстка обид и жилок.
О служитель морга, есть ли на службе клоун?
Ты проверил: она взаправду войти решила?
Нашатырный ветер под нашатырным солнцем.
Сумасшедший смех пульсирует в холодильню…
Эта женщина от любви к нелюбви смеется -
по-кладбищенски барвинково и надрывно.
У нее в квартире - пустырник, совочек, веник
расцветает кровью ближе ко дню рожденья.
А по будням - бормочут страшные просьбы вены,
и улыбка ноет, что если ее наденешь,
то порвется, лопнет - растянута - до резинки,
до верблюжьей жвачки пустынного "все в порядке"…
И стена поливает обоевой хвоей спину…
И нерезанный хлеб восходит на серой грядке
у кухонного бога, молчащего о горячем…
И нательный страх, словно крестик, с цепочки - в мойку…
Ну кого эта женщина от своей боли прячет?
Ну кого она, как игрушку, в холодной койке
зарусалить пытается (смех одеяла - в трезвость
опрокинет, как будто здоровый боксер - ягненка…)
…вот такая слабость:
панцирь на сердце резать -
кружевисто-ржавый,
как талия Л-ки, тонкий…
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
