У женщины - холодные цыплята
в носках из крупных капелек воды
гуляют на цепочке по палате-
однушке. Ни туды и ни сюды
цыплятам: то - колготки-привиденья,
то - нож наточен, то ботинок - тверд,
то страхи, закаленные, как тени,
влетают в разновзглядье хмурых морд.
Хозяйка - замухрышена махоркой.
Нашелец скуп на воду и слова…
Крылатый воздух крылья в черствой корке
поглубже прячет.
Счастье рисовать
пытаются соседи в зазеркалье.
У женщины - обломка высоты,
цыплята-страхи,
клетка кожи с галькой
морщинок,
назапястные следы
от скуки с сахарком звоночных примул,
и серый волк, кусающий за бок -
поэтому - со светом спать, под дымом
печали, одиночьем - на восток…
*
…когда рассада ссоры, как пчела,
гудит в тарелке на останках соли,
что будешь ты: казнить и линчевать?
А может, - ночевать, изгиб плеча
прижав к небритой мертвости "козела",
к беззвучной равнодушности?
Дрожа,
как свет свечи, как щепка - в пятке ветра?
…уже текут глаза.
Еще рот сжат.
И соль висит на кончике ножа,
как лилипут - на гулли-Вере смерти…
*
В комнату наметает страхов - по пояс снега.
Падают самолеты веры "все хорошо".
Свет выделяет ржавчину железного дровосека.
Ржавчину "не уделает" фирменный порошок
нежности или глупости.
Вырастет - словно гидра.
Словно лохматый феникс, вылинялый в чирка…
Чайник сидит, накуксившись.
Наглую морду выдры
тянет к застолью лампочка.
Выпитая щека
чашки ладонь морозит, как
дедушка - куст шиповника.
Словно паломник хворенький, близость идет к окну:
там, на балконе сушатся, словно грибы, любовники:
скука да боль,
да старости медленное "ку-ку".
*
Зеркало за спиной отражает глаза страшилы.
Трещины. Трещины. Трещины. Холод и сухость губ…
Ты говоришь: "Как мы с тобой не жили?
Как мы сушились в сырости - муфточка и тулуп?
Что там в сердцах у нас? железо? или опилки?!"
…как укротитель змей, ненадежен прогорклый чай…
Ты поднимаешь шепот - словно змею - на вилку.
Он поднимает руку в поисках кирпича…
*
Полно тихонько гладить облачко в тонких брюках!
Полно шалаш за уши вить из скучальных букв!
Маечка бьется током.
Щиплет пчелисто руку.
Ты говоришь: "жестокость".
Он говорит: "утюг".
*
…подбородок кусает шею, пытаясь пасть.
Пасть - гиенный рот: завыть или зареветь?
Он двери обнимку с проемом дверным подаст.
Он - ушедший на пенсию руко- и платко-вед.
Чип-энд-дэйлит подушка, жесткая, как ребро.
Солнце полудня обгладывает щеку.
…а внутри - метелица: девичий лохотрон
метрономит память муки по мужику.
*
… о служитель морга, выдающий цыплят под вечер бабьего лета,
выдающий надежды, разрезанные прямо по шву "любима"!
Почему ты голову прячешь за прутья клетки,
когда женщина заходит познать этот жуткий климат?
Этот климат холодный, в пингвинах из льдинок алых,
этот климат, голодный до слез и падений пульса…
Ты придумал, как ей сказать, что не поступали
ее вскрытая вера на медном прозрачном блюдце,
ее страхи, что дрались в пивной на ножах и вилках,
ее радость, маньяком занюханная до белки?
У нее в телефоне - украшенная могилка
золотистыми лентами мэссэджей…
Черны стрелки
под глазами - шоссе в неизвестность, в металлоломы…
А она - не металл: так, горстка обид и жилок.
О служитель морга, есть ли на службе клоун?
Ты проверил: она взаправду войти решила?
Нашатырный ветер под нашатырным солнцем.
Сумасшедший смех пульсирует в холодильню…
Эта женщина от любви к нелюбви смеется -
по-кладбищенски барвинково и надрывно.
У нее в квартире - пустырник, совочек, веник
расцветает кровью ближе ко дню рожденья.
А по будням - бормочут страшные просьбы вены,
и улыбка ноет, что если ее наденешь,
то порвется, лопнет - растянута - до резинки,
до верблюжьей жвачки пустынного "все в порядке"…
И стена поливает обоевой хвоей спину…
И нерезанный хлеб восходит на серой грядке
у кухонного бога, молчащего о горячем…
И нательный страх, словно крестик, с цепочки - в мойку…
Ну кого эта женщина от своей боли прячет?
Ну кого она, как игрушку, в холодной койке
зарусалить пытается (смех одеяла - в трезвость
опрокинет, как будто здоровый боксер - ягненка…)
…вот такая слабость:
панцирь на сердце резать -
кружевисто-ржавый,
как талия Л-ки, тонкий…
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
