темнокожие звенья кожи
грузили в пирогу солнце.
близоруко щурились птицы.
близонебо рыдало солнце,
вырываясь из рук и лодки.
в огнедышащем горизонте
наливались кроваво дыры,
и птенцы там, в комочках тучек
и наветренной пенке цвета
трав, соломенных понарошку,
выпадали в залив - невинной
сединой божества природы...
темнокожие звенья кожи,
как краюху лепешки с жаром,
грызли солнце за плечи-пятки
и смеялись, почти как дети.
и не ведали, что их - десять
до сегодня, а завтра - девять,
после - восемь, а позже - меньше -
подставлять будут плечи-спины
под небесный овал землицы-
сыро-девицы, по-туземски
называющей жизнь (но имя -
суть не важно в других мирах...)
колченогие черви с медом
из воздушных цветов, и птицы
с виновато-ванильным взглядом,
и змеюшки с сердцами ду-ду-
дудками близоруко
распинали: то - солнце в звеньях,
то - сожженные солнцем звенья, -
то - завистливо,
то - с со-чувством
цвета жалости огорчелой...
я стою над заливом, грея
руки - в солнечных рваных пальцах,
душу - в водных сонливых бликах,
годы - в темных землистых кольцах.
темнокожую тень бросаю
на ладошку подкрады-ночи
и пытаюсь ошметки солнца
спрятать в лиф и впустить их в память -
в близорукую птичью память:
как чужие пра-предки, звонче
силой веры в тепло, чем теплый
и продрогший от неги ветер,
выпускали на волю солнце...
и садились в пирогу, зная,
что их завтра постигнет минус -
то - один, то - второй, то - третий...
а остался ли кто?
... по тени
пробегает блик солнца - пишет
иероглиф ночною тушью...
и пирога плывет на берег,
и пирога плывет - на память,
и пирога плывет - на звуки
перезвона пра-темных звеньев..
и загар на руках печет, как
ядовитое змейно масло...
близорукие птицы тают.
близонебые звезды пляшут.
беззаботные земли ноют,
словно раны - на полнолунье...
а пирога плывет, не видя,
кто за груз в ней сидит и дышит -
в четверть вдоха,
в пол-вдоха вдоха...
Здесь когда-то ты жила, старшеклассницей была,
А сравнительно недавно своевольно умерла.
Как, наверное, должна скверно тикать тишина,
Если женщине-красавице жизнь стала не мила.
Уроженец здешних мест, средних лет, таков, как есть,
Ради холода спинного навещаю твой подъезд.
Что ли роз на все возьму, на кладбище отвезу,
Уроню, как это водится, нетрезвую слезу...
Я ль не лез в окно к тебе из ревности, по злобе
По гремучей водосточной к небу задранной трубе?
Хорошо быть молодым, молодым и пьяным в дым —
Четверть века, четверть века зряшным подвигам моим!
Голосом, разрезом глаз с толку сбит в толпе не раз,
Я всегда обознавался, не ошибся лишь сейчас,
Не ослышался — мертва. Пошла кругом голова.
Не любила меня отроду, но ты была жива.
Кто б на ножки поднялся, в дно головкой уперся,
Поднатужился, чтоб разом смерть была, да вышла вся!
Воскресать так воскресать! Встали в рост отец и мать.
Друг Сопровский оживает, подбивает выпивать.
Мы «андроповки» берем, что-то первая колом —
Комом в горле, слуцким слогом да частушечным стихом.
Так от радости пьяны, гибелью опалены,
В черно-белой кинохронике вертаются с войны.
Нарастает стук колес, и душа идет вразнос.
На вокзале марш играют — слепнет музыка от слез.
Вот и ты — одна из них. Мельком видишь нас двоих,
Кратко на фиг посылаешь обожателей своих.
Вижу я сквозь толчею тебя прежнюю, ничью,
Уходящую безмолвно прямо в молодость твою.
Ну, иди себе, иди. Все плохое позади.
И отныне, надо думать, хорошее впереди.
Как в былые времена, встань у школьного окна.
Имя, девичью фамилию выговорит тишина.
1997
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
