город неосторожен, неприветлив и сложен
из сгоревшего угля, из впалой листвы
проступают на туфлях затрещины кожи
утомленной литвой заскорузлой мордвы
не найти ни следа, ни подследа, ни пледа
берегущего иноходь долгой судьбы
на которой каленость простого ответа
вьет чужие цветы прорезной красоты
вьют хрустальные стразы холёные фразы
о прославленных буднях сынов и отцов
неизбежных чухонцев, немыслимой фрязи
разбазаривших строфы начал и концов
непрочитанных дум бесконечные шумы
не построенных загодя синих кремлей
на промокшем заводе чувашские чумы
как на месте полей паруса кораблей
город предрасположен и уже заполошен
переполнен, пропитан и распотрошен
голубой коктебель не любил так волошин
как зеленый коктейль ненавидит крюшон
допивая, врезается в камень стаканом
итальянское медленно бьется стекло
на оси ординат город спит тараканом
и ползет по абсциссе как сонный циклоп
спит зеленая ваза прикрытого глаза
непростительно давний бесцельный намёк
этажи поглощает в себя протоплазма
оставляя сверкать светофор-рагнарёк
совершенная боль неуютного царства
постепенно врастает в мой нежный бетон
и опять начинается ночь и лекарством
окружающий мир и пронзительный сон
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
