Золотистые ящерки в белом песке под травой…
Невидимочки-пальчики ветра… Рыжинка в воде…
Чернотенные пальмы ветристо трясут головой
над ожогами вечного лета на вечной тебе…
Это – мельница солнца из сахара делает боль…
Это – мельница в камне – все горести вытравит в бель…
Это – тропики, детка, – как птица, звенят над тобой
о расслоенный воздух кокосовый…
Спеешь ли?
Спей! –
над водой-бирюзой, на чью спину слетают с кустов
жёлто-розово-белых – реснички (загадывай цвет!),
под листом серебристым и сломанным жёлтым листом,
меж колибри, не видимых в тёплой нектарной пыльце,
собирая в «до нитки….» смешки торпливых дождей,
видя хлопок, растущий на «Мамушках» в пятую ширь…
Поспевай, как моллюск – на мангале, – рыжей и рыжей!
Поспевай – обгоревшую кожу на ветер транжирь!
…волдыри на лице или ящерно-плачущий лоб…
Подбородочек солнца, целующий Дьявольский мост…
Как минуты баюкают свой первозданный галоп!
Как всё медленно тянется к небу – в разжаренный рост! –
к белым-белым – на чёрном, и к пальмовым дредам – на чё…,
к двухкопеечной булочке лунной – помельче, чем моль!
Но под ней чёрным мельникам тропиков петь – горячо,
но под ней зверь-печаль – домовёнок косматый ручной –
спит за пазухой крепко и ящеркам крутит хвосты
в ананасовом сне, жёлто-жёлтом – до зависти дня
с ярко-солнечной грудкой…
Как ночь неустанно хрустит
перекличками трав на ушной перепонке!..
Тень на
темноте непослушает телу – за сахаром в сад
невидимок дождливых и дымчатых пальчиков пальм
удирает от северных мыслей…
…все горести спят.
Вот и ты спи – как выжатый в ромову кровушку – лайм,
как морской птеродактиль, в волну окунающий киль,
как дорожка – в ногах теплодушных кофейных теней…
Это – тропики, детка…
Ожогом лицо намыль –
чтоб хоть что-нибудь было привычное – «побольней».
За примерное поведение
(взвейся жаворонком, сова!)
мне под утро придёт видение,
приведёт за собой слова.
Я в глаза своего безумия,
обернувшись совой, глядел.
Поединок — сова и мумия.
Полнолуния передел.
Прыг из трюма петрова ботика,
по великой равнине прыг,
европейская эта готика,
содрогающий своды крик.
Спеси сбили и дурь повыбили —
начала шелестеть, как рожь.
В нашем погребе в три погибели
не особенно поорёшь.
Содрогает мне душу шелестом
в чёрном бархате баронет,
бродит замком совиным щелистым
полукровкою, полунет.
С Люцифером ценой известною
рассчитался за мадригал,
непорочною звал Инцестою
и к сравнению прибегал
с белладонною, с мандрагорою...
Для затравки у Сатаны
заодно с табуном и сворою
и сравненья припасены...
Баронет и сестрица-мумия
мне с прононсом проговорят:
— Мы пришли на сеанс безумия
содрогаться на задний ряд.
— Вы пришли на сеанс терпения,
чёрный бархат и белена.
Здесь орфической силой пения
немощь ада одолена.
Люциферова периодика,
Там-где-нас-заждались-издат,
типографий подпольных готика.
Но Орфею до фени ад.
Удручённый унылым зрелищем,
как глубинкою гастролёр,
он по аду прошёл на бреющем,
Босха копию приобрёл.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
