Миндальничай, валандайся, в скандальях
кружа, ни в шаг не сдвинувшись с тоски...
Мы - камни. Нам положены медали -
серёжками в кровящие соски:
мы - собраны и брошены на-порознь.
Мы - головасты слишком...
Погоди!
Отрежь её!.
И память будет - хворост,
и он зажжётся даже от воды.
Долой башку! Ведь это дело - глина...
Лепи из глины птичий дала-лай...
Мы рождены в заброшенной долине,
где боли плачут бесам: "баю-бай".
Ты помнишь, зверь, единорожно-детский, -
шампанский вихрь утраченных голов
по полю-полю, где земля - как нэцкэ,
мала, и норок нет, и нет углов?
Как были мы в панически-весёлом
хрустальном заповеднике для мук?
Как нас кусали розовые пчёлы,
и защищал на льду хромой паук?
Как целовались, прижимая запад
к востоку цвета ириса в пруду,
и рот земли раскрыт был, словно запах
кувшинки с солнцем в этом нежном рту...
Как ртуть, вскипали гномики магнолий...
Щербато улыбались дикари-
цветы..
И смех шёл - как с изнанки горла
закатопростирающей горы
шёл свет - шершаво-шелестящий, шумный,
с лукошком тучек в рожках и венках...
И швартовались бархатные шхуны
рук мотыльковых, предвкушая взмах
рук божьих одуванчиков пушистых...
Башку долой, родной, башкудолой!
Далай-мне-неба, где - развратно-чисто,
где кузнецы летят живой петлёй,
где камни нас, размоченных на камни
парят и плачут в нимбе нежных пчёл,
и колокольно шепчет цвет миндальный:
"далай-мне..." - свету в жёлтое плечо.
..как были мы наивно-фудзиямны!
Как в ямах проверяли пульс земли...
Как целовали кожей - чёрны камни
под кожей,
как сиреневый налив
адамоев поили сном сгущённым
и терпким мёдом выжатых венер...
Как нас любили розовые пчёлы,
рождённые в долине вечных вер!..
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
