По насесту земли, в белом лохматом чепчике
из облаков, слипшихся едкой паклей,
пронесла панк-цыпленка по чудесам-бубенчикам
девка-весна, бешеная собака.
Вылизала пушок, надушила клювушек,
выдрала из земли черству корку.
Долго смотрели деревья - болтливки-кумушки, -
как он сидел на веревках - ее закорках.
Как он болтал ногами, дрожал от холода,
как ирокезом страх на башке вставался...
Плакали ночи белым туманным золотом.
Щурили дни сердца и ломали пальцы.
Трубку курили болота в бородках рясковых.
Выли дороги - древние, словно боги...
Люди-медведи обоев малинник ласковый
лбами долбили в скучальных своих берлогах.
Все равнодушилось и набухало почками -
старыми, новыми, щедро и пустоцветно...
Ветер писал кудрявым наклонным почерком
птиц на прохладных щеках и губах рассветов.
Мир выдыхал красоту, как опасность - воины
света и тьмы, сплетаясь в клубок горячий.
Плакал цыпленок - в панике и агонии.
Выл, как на рынке в толпе - потеряшка-мальчик.
Слюни роняла собака - в коровках божьиных,
в хрупких хрущах, в малиновках чувств и нежнях...
Птенчик научится позже за яйца пошлины
передавать апостолам царства шершней.
Птенчик научится в суп, да из супа - в полымя,
в "кукареку" будильников серых будок...
Будут трактаты о счастье в хлеву и голыми.
Будут сонаты яблочным попкам уток,
самбо с дождями, сомбреро кошмаров-спрутиков,
сальность яично-куричных философий,
страх перед "скользко-ой" вместо "боюсь-но-круто-как",
страх перед лишним зернышком в чашке кофе...
Знала собака...
Неслась, словно небо - с привязи -
в ночи из нычек мудрейших безумных крезов...
И задыхался от счастья с плакучим привкусом
желтый цыпленок под вздыбленным ирокезом.
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
По длинному фронту
купе
и кают
чиновник
учтивый
движется.
Сдают паспорта,
и я
сдаю
мою
пурпурную книжицу.
К одним паспортам —
улыбка у рта.
К другим —
отношение плевое.
С почтеньем
берут, например,
паспорта
с двухспальным
английским левою.
Глазами
доброго дядю выев,
не переставая
кланяться,
берут,
как будто берут чаевые,
паспорт
американца.
На польский —
глядят,
как в афишу коза.
На польский —
выпяливают глаза
в тугой
полицейской слоновости —
откуда, мол,
и что это за
географические новости?
И не повернув
головы кочан
и чувств
никаких
не изведав,
берут,
не моргнув,
паспорта датчан
и разных
прочих
шведов.
И вдруг,
как будто
ожогом,
рот
скривило
господину.
Это
господин чиновник
берет
мою
краснокожую паспортину.
Берет -
как бомбу,
берет —
как ежа,
как бритву
обоюдоострую,
берет,
как гремучую
в 20 жал
змею
двухметроворостую.
Моргнул
многозначаще
глаз носильщика,
хоть вещи
снесет задаром вам.
Жандарм
вопросительно
смотрит на сыщика,
сыщик
на жандарма.
С каким наслажденьем
жандармской кастой
я был бы
исхлестан и распят
за то,
что в руках у меня
молоткастый,
серпастый
советский паспорт.
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
Я
достаю
из широких штанин
дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте,
я -
гражданин
Советского Союза.
1929
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
