Так назойливо день в клетку тела стучится башкой…
Выпадают перьинки из серо-окрашенной клетки…
Что-то каркает кот, прикрываясь извечным мешком
«не известно, что будет…»
А будут измяты салфетки,
как привычки и юбки,
как смех и покой тет-а-тет
со своим одиночеством,
с мёртвыми птицами в лоне…
Се – наследственность глаза: смотреть, как запыленный свет
кувыркается с ветром, как с жалостью – раненый клоун.
Так и видишь – траву в черепах заводных лошадей.
Так и видишь – шиповник – из ранок садовых улиток…
Так пустыня гомункулом страшным глядит из дождей.
Так в пескарные банки крошатся Андреевы плитки…
Так из дерева крови наивно растёт карандаш.
Так из кости слоновьей искусственно щурится хобот…
Запах, юг и восторг – канарейкино тельце в трельяж
заплетается писком, летящим на северо-шёпот.
А там песни такие! –
С оленево-мягкой губой,
с заполярной слезой божества – из мигающих радуг…
И таинственный снег, длинномордый песец голубой,
переносит за шкирку в тепло золотых леопардих,
прилетевших из космоса…
И ледовитый щенок –
брат овчарки небесных широт над умеренной Русью –
поводок облаков, примерзающих к холоду щёк,
незаметно волочит по санным полосочкам грусти…
Канарейка на северо-шёпот взлетает, как пыль –
От касания пальцев к поверхности томиков сказок…
И овчарится солнце в окно, как ребёнок-дебил,
для которого день по-любому и светел, и ласков.
2
Ночь тиха, как утопленник-птица – в ведре зерна.
Голова негритёнка – луна в облаках – с насеста
вытесняет щеночка-солнце. Блестят в корнях
плотоядных растений белки его тёмным блеском.
Словно лешие, псы вое-водят по круглым снам
созревающих луж, и хвосты их дрожат, как ветви
пенсионных дубов. Электрическая лиса
вдалеке выдирает из гнёзд петушиных деток.
Ночь легка, как повешенный зяблик: кормушный гвоздь
выжимает чернильную кровь из остатка писка.
Одинокий цветочник на улице, словно кость,
держит шесть хризантем. Старики догрызают вискас
новостей из бес-полья – в клетушках под марлей люстр.
Как стрекозы в салатницах, бьются разлуки чьи-то…
Югошёпотный ветер вздымает обломки блуз –
и ловец с придыханьем целует верхушку жита.
Ночь слепа, как вознёсшийся к грусти – святой: рука
любопытная щупает боли неспящих, сонных,
колыбельных, кобельных, кисельные берега
и бока мёртвых птиц, целующих землю в лоно.
В теле клетки, ощупанной святостью, боль дрожит.
В душе бьётся вода, как взъерошенный колокольчик….
И домов для любви прохладные этажи
засыпают, вцепившись под юбку невинной ночи…
Время за полночь медленным камнем,
За холодным стеклом ни шиша.
Только мы до утра тараканим,
Насекомую службу верша.
В эту пору супружеской пашней
Рассыпают свои семена
Обитатели жизни всегдашней,
Не любившие нас дотемна.
Разве дома тебя не ругали
За привычку в такие часы
Разминаться по стенке кругами,
Вдохновенно топорща усы?
В эту пору внутри организма
Незакатное пламя бело,
Но, как яркий пример атавизма,
Нелетавшее дремлет крыло.
Не кори, что в ближайшую среду
Тихомолкой в кухонном тряпье
Я с родительской площади съеду,
Изменив тараканьей тропе.
Но, зайдя к тебе прежде за плинтус,
Керосину хлебнуть задарма,
Я от слез неожиданных слипнусь,
И проститься не хватит ума.
Для того ли мы дни раздарили,
Как реликтовый бор под пилу,
Чтобы нас, наконец, раздавили
На чужом пенсильванском полу?
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
