...точка солнца, цыплячий зонтик...
рук раскинутых веер ловит
горизонт, но ни мглы не видно,
и летается наобум...
ты прицелься в зрачок молочный -
в седину гор-рассветов тучных,
и почувствуй (не видя - сердцем),
как там много дрожащих птиц!
как молочные зубы неба,
эти птицы щекочут нити
наших рук, наших глаз и наших
фруктоносных цветочных душ.
а на нитях - немножко крови,
очень птичьей и чуть молочной,
с сахаринками туч ванильных,
зацепившихся за надкол.
а на нитях - немножко боли
понадгрызенных радуг липких,
самолётных хвостов манерных
и тропинок, которых нет, -
по которым уходят к птицам,
расплатившись с гнездом, пропахшим
то ли плотью, а то ли - следом,
то ли мраком, а то ли - сном...
как молочные корни неба,
эти птицы сигают в руки
и на ниточке змея-дива
поднимают туда, где дым
в ползунках из слезинок звёздных
из манежика выползает
и нас вертит в руках прозрачных,
и грызёт наш молочный страх..
и щекотно-щекотно страху:
фруктоносит и цветоносит,
плодоносит сквозь "задыхаться,
растворяться и окрылать"...
...как молочным птенцам небесным,
выпадающим в тёплых ливнях
и несущих свои печали,
словно бога - в тупых когтях,
наобумно летать!..
послушай!
хочешь - веером боли в грудке,
хочешь - клювиком с точкой солнца,
хочешь - пёрышным бархатком, -
их молочный хрипящий шёпот,
их растрёпанный писк бесшумный...
- я не слышу тебя...
мне уши
выедает молочный дым...
/фруктоносный и густокровный...
зарумяненный солнцем-точкой...
в неуклюжих прозрачных пальцах
изучающий нас, как....../
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
