... глаза закрывает, как самоубийца слепой,
зародыш любви и таращится слепо на голос,
распластанный шкурой медвежьей у ног голубой
мечты, переполненной нежностью, будто бы поезд -
людьми переполнен, -
мечты о "казаться вдвоем -
четверкою глаз, запряженных в слепуцюю тыкву"...
Вот голос становится выпуклым - сливовый гром...
Вот голос становится липким - как сок облепихи...
Вот голос обтянут, как талия - платьем...
Вот - наг...
Вот голос - сиренно-сиренев и пахнет медузой...
Вот голос - шар света, в котором, как раненый мак,
лежит балерина на ворохе стоптанных музык...
На цыпочках,
петлю на шее, как крест, теребя,
глаза закрывая все шире, и шире, и шире,
идет в невесомость зародыш бомжа и раба,
уходит в безумие цвета дождя и инжира -
нежнейшего, розово-спелого, с синей губой,
душевного цвета безумие - высшего сана!
... но лекарь небесный смирительный плат голубой
к лицу дурака прижимает - другими глазами! -
раскрытыми, словно бутоны всезнаек-ветров...
И - проще дышать...
И - виднее, что нежность - небрита...
И тащат в мешочке волшебные псы докторов
в сохранности голову всадника-с-кухни-майн-рида...
И - вянет зародыш...
И голос, как лошадь, - в аид...
И зря протекает инжир, словно девка, на пальцы...
И зло-прокаженно на свадьбе собачьей звенит
закрытая нежность в стеклянном зрачочке шампанском...
На фоне Афонского монастыря
потягивать кофе на жаркой веранде,
и не вопреки, и не благодаря,
и не по капризу и не по команде,
а так, заговаривая, говоря.
Куда повело... Не следить за собой.
Куда повело... Не подыскивать повод.
И тычется тучное (шмель или овод?),
украшено национальной резьбой,
создание и вылетает на холод.
Естественной лени живое тепло.
Истрёпанный номер журнала на пляже
Ты знаешь, что это такое. Число
ушедших на холод растёт, на чело
кладя отпечаток любви и пропажи,
и только они, и ещё кофейку.
И море, смотри, ни единой медузы.
За длинные ноги и чистые узы!
Нам каяться не в чем, отдай дураку
журнал, на кавказском базаре арбузы,
и те, по сравнению с ним на разрез —
белее крыла голодающей чайки.
Бессмысленна речь моя в противовес
глубоким речам записного всезнайки,
с Олимпа спорхнул он, я с дерева слез.
Я видел, укрывшись ветвями, тебя,
я слышал их шёпот и пение в кроне.
И долго молчал, погружённый в себя,
нам хватит борозд на господней ладони,
язык отпуская да сердце скрепя.
1988
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
