…и день, казалось, первым был из тех,
что прожили мы, всматриваясь в ветер,
крапиву пузом прижимая, в мех
набухших мхов впечатав, словно кеды,
пробелы знаний об уменьи быть
свидетелем себя, земли и манны,
с небес безвестно канувшей во лбы
подснежников, не вырасших в тюльпаны…
Из тонких-тонких рукавов дождя
отрезанные головы смородин
катились в травы, где лежал кинжал –
скелет пожара – в сумрачной свободе
корней, которых выслали из почв –
гулять по звёздам, выпавшим с залысин
небесных слив, в которых птица-ночь
клюёт молитв просроченные письма –
мелиссу, мяту, ложь, двукожный крик –
с земли, в которой ягодные дети
с сердцами цвета выжженной коры
гремят, играя в глазки, мелкой медью…
Лежал скелет пожара – в травах. Из
шершавых брючин солнца в землю слепни
катились. Свет махал хвостом, как лис.
И день, казалось, был почти последним
из могикан – смотрителей могил,
попеременно тьмой и светом врытых
в беспамятство свидетелей, что пыль
размачивали в пра-рыданьи рынды
из-под земли, в которую, поверь,
мы заживо одеты, и за это
нам всё простят, когда качнётся дверь
к небесным сливам, окаймлённым ветром…
*
…. мы видели, видели, видели, видели, виде… –
огромное эхо земли в полотняной рубашке,
растрёпанный скальп, что с глазами был снят, как ребёнка
державшее возле груди и кормившее этот
кровавящий свёрток терпением, терпким и нежным…
Мы видели, видели, видели губы, сосочек
терзавшие, словно тайфуны, цунами и чумы –
ткань мира (по скользкой спине черепашицы мудрой
натянута ткань: так печаль терпеливого бога
на стену избушки яги-колдуницы надета)…
Мы видели, слышали, вспомнили, вспыхнули, пали
в зарубки на теле земли, что из эха, как птенчик –
из чудо-яйца, выбиралась, но люди у кладки
стояли и косами-злобами птицу обратно
в скорлупку толкали –
и месиво жёлтого с чёрным
сырою яичницей, лавой, войной заливало
дома и глаза,
и терпенье,
и память,
и веру –
в деревья,
в крапиву,
в зверистую нежность,
в любовь….
Мы – изгнаны.
Высланы.
Влеплены в стену молчаний –
в кричащую стену –
устами,
глазами,
сердцами.
Свидетели мира,
свидетели памяти,
веды
того, что –
под кожей,
под словом,
под взмахом руки, –
стоим! – часовыми – своих слишком узнанных таен.
Стоим! – не встречаясь глазами – за годы и вёрсты.
Сгущаются сумерки – и языки затихают.
Смыкаются ветры, зрачки выедая, как псы…
Гремучая Навь истекает из голубя света.
Кормящая Правь задыхается в голубе мрака.
Мы видим!
Но – кто нам поверит, что видим?
Лишь эхо
земли, что сомкнётся над нами, ушедшими спать…
*
… он видел все шрамы земли, и он слышал хохот
шаманящих трав, натянувших на пузо солнца
шершавую кожу.
Он пробовал шрамы трогать,
как маленький мальчик – тёмный оскал колодца
с утопленной мамой.
Он видел восстанья предков,
падение огненных змей и червей прилавки
на рынке, покрытом без-крестием,
сов на ветках,
могилы дождя – прозрачные бородавки –
на инистой коже подземных вулканов…
Стоя
в лесу, где деревья – ниже, чем пласт асфальта,
он явственно видел:
в шрамы землицы доит
двуногих коров златовымих седой пузатый
полночник…
И струи отравы въедались в шрамы.
И лес восставал из щебёнки, и выли дупла
дубов, и журавль истекал под семью ножами
снарядовых радуг – голосом тех, кто любит…
И скальпы ежей на животах ромашек
висели, как фарш – на концлагерной колкой нитке,
с которой отродки трусливой и липкой фальши
спускались к богам по тропке слезы улитки,
познавшей, что горы – вглубь, словно – горе…
Скальпель
непрошенных сумерек зрение трогал, будто
неученый жнец – колосок.
И свидетель залпом
пил алую кровь на закатном дрожащем блюде,
пил головы светлых кротов, выходящих в мыши,
пил взгляды мурав замороченных тем, что кто-то,
который пока ещё мокро и тёмно дышит,
пока на поверхности преет под лунным потом,
глядит, словно в зеркало, в шрамы земли и ищет
зародыши боли вселенской, – совсем как зрячий…
… а бог убирает видевших, словно лишних …
… и шрамы земли под травами кровью плачут…
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожит...
Решка
Вместо посвящения
По волнам блуждаю и прячусь в лесу,
Мерещусь на чистой эмали,
Разлуку, наверно, неплохо снесу,
Но встречу с тобою — едва ли.
Лето 1963
1. Предвесенняя элегия
...toi qui m'as consolee. Gerard de Nerval
Меж сосен метель присмирела,
Но, пьяная и без вина,
Там, словно Офелия, пела
Всю ночь нам сама тишина.
А тот, кто мне только казался,
Был с той обручен тишиной,
Простившись, он щедро остался,
Он насмерть остался со мной.
10 марта 1963
Комарово
2. Первое предупреждение
Какое нам в сущности дело,
Что все превращается в прах,
Над сколькими безднами пела
И в скольких жила зеркалах.
Пускай я не сон, не отрада
И меньше всего благодать,
Но, может быть, чаще, чем надо,
Придется тебе вспоминать —
И гул затихающих строчек,
И глаз, что скрывает на дне
Тот ржавый колючий веночек
В тревожной своей тишине.
6 июня 1963
Москва
3. В Зазеркалье
O quae beatam, Diva,
tenes Cyprum et Memphin...
Hor.
Красотка очень молода,
Но не из нашего столетья,
Вдвоем нам не бывать — та, третья,
Нас не оставит никогда.
Ты подвигаешь кресло ей,
Я щедро с ней делюсь цветами...
Что делаем — не знаем сами,
Но с каждым мигом все страшней.
Как вышедшие из тюрьмы,
Мы что-то знаем друг о друге
Ужасное. Мы в адском круге,
А может, это и не мы.
5 июля 1963
Комарово
4. Тринадцать строчек
И наконец ты слово произнес
Не так, как те... что на одно колено —
А так, как тот, кто вырвался из плена
И видит сень священную берез
Сквозь радугу невольных слез.
И вкруг тебя запела тишина,
И чистым солнцем сумрак озарился,
И мир на миг преобразился,
И странно изменился вкус вина.
И даже я, кому убийцей быть
Божественного слова предстояло,
Почти благоговейно замолчала,
Чтоб жизнь благословенную продлить.
8-12 августа 1963
5. Зов
В которую-то из сонат
Тебя я спрячу осторожно.
О! как ты позовешь тревожно,
Непоправимо виноват
В том, что приблизился ко мне
Хотя бы на одно мгновенье...
Твоя мечта — исчезновенье,
Где смерть лишь жертва тишине.
1 июля 1963
6. Ночное посещение
Все ушли, и никто не вернулся.
Не на листопадовом асфальте
Будешь долго ждать.
Мы с тобой в Адажио Вивальди
Встретимся опять.
Снова свечи станут тускло-желты
И закляты сном,
Но смычок не спросит, как вошел ты
В мой полночный дом.
Протекут в немом смертельном стоне
Эти полчаса,
Прочитаешь на моей ладони
Те же чудеса.
И тогда тебя твоя тревога,
Ставшая судьбой,
Уведет от моего порога
В ледяной прибой.
10-13 сентября 1963
Комарово
7. И последнее
Была над нами, как звезда над морем,
Ища лучом девятый смертный вал,
Ты называл ее бедой и горем,
А радостью ни разу не назвал.
Днем перед нами ласточкой кружила,
Улыбкой расцветала на губах,
А ночью ледяной рукой душила
Обоих разом. В разных городах.
И никаким не внемля славословьям,
Перезабыв все прежние грехи,
К бессоннейшим припавши изголовьям,
Бормочет окаянные стихи.
23-25 июля 1963
Вместо послесловия
А там, где сочиняют сны,
Обоим — разных не хватило,
Мы видели один, но сила
Была в нем как приход весны.
1965
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
