…и день, казалось, первым был из тех,
что прожили мы, всматриваясь в ветер,
крапиву пузом прижимая, в мех
набухших мхов впечатав, словно кеды,
пробелы знаний об уменьи быть
свидетелем себя, земли и манны,
с небес безвестно канувшей во лбы
подснежников, не вырасших в тюльпаны…
Из тонких-тонких рукавов дождя
отрезанные головы смородин
катились в травы, где лежал кинжал –
скелет пожара – в сумрачной свободе
корней, которых выслали из почв –
гулять по звёздам, выпавшим с залысин
небесных слив, в которых птица-ночь
клюёт молитв просроченные письма –
мелиссу, мяту, ложь, двукожный крик –
с земли, в которой ягодные дети
с сердцами цвета выжженной коры
гремят, играя в глазки, мелкой медью…
Лежал скелет пожара – в травах. Из
шершавых брючин солнца в землю слепни
катились. Свет махал хвостом, как лис.
И день, казалось, был почти последним
из могикан – смотрителей могил,
попеременно тьмой и светом врытых
в беспамятство свидетелей, что пыль
размачивали в пра-рыданьи рынды
из-под земли, в которую, поверь,
мы заживо одеты, и за это
нам всё простят, когда качнётся дверь
к небесным сливам, окаймлённым ветром…
*
…. мы видели, видели, видели, видели, виде… –
огромное эхо земли в полотняной рубашке,
растрёпанный скальп, что с глазами был снят, как ребёнка
державшее возле груди и кормившее этот
кровавящий свёрток терпением, терпким и нежным…
Мы видели, видели, видели губы, сосочек
терзавшие, словно тайфуны, цунами и чумы –
ткань мира (по скользкой спине черепашицы мудрой
натянута ткань: так печаль терпеливого бога
на стену избушки яги-колдуницы надета)…
Мы видели, слышали, вспомнили, вспыхнули, пали
в зарубки на теле земли, что из эха, как птенчик –
из чудо-яйца, выбиралась, но люди у кладки
стояли и косами-злобами птицу обратно
в скорлупку толкали –
и месиво жёлтого с чёрным
сырою яичницей, лавой, войной заливало
дома и глаза,
и терпенье,
и память,
и веру –
в деревья,
в крапиву,
в зверистую нежность,
в любовь….
Мы – изгнаны.
Высланы.
Влеплены в стену молчаний –
в кричащую стену –
устами,
глазами,
сердцами.
Свидетели мира,
свидетели памяти,
веды
того, что –
под кожей,
под словом,
под взмахом руки, –
стоим! – часовыми – своих слишком узнанных таен.
Стоим! – не встречаясь глазами – за годы и вёрсты.
Сгущаются сумерки – и языки затихают.
Смыкаются ветры, зрачки выедая, как псы…
Гремучая Навь истекает из голубя света.
Кормящая Правь задыхается в голубе мрака.
Мы видим!
Но – кто нам поверит, что видим?
Лишь эхо
земли, что сомкнётся над нами, ушедшими спать…
*
… он видел все шрамы земли, и он слышал хохот
шаманящих трав, натянувших на пузо солнца
шершавую кожу.
Он пробовал шрамы трогать,
как маленький мальчик – тёмный оскал колодца
с утопленной мамой.
Он видел восстанья предков,
падение огненных змей и червей прилавки
на рынке, покрытом без-крестием,
сов на ветках,
могилы дождя – прозрачные бородавки –
на инистой коже подземных вулканов…
Стоя
в лесу, где деревья – ниже, чем пласт асфальта,
он явственно видел:
в шрамы землицы доит
двуногих коров златовымих седой пузатый
полночник…
И струи отравы въедались в шрамы.
И лес восставал из щебёнки, и выли дупла
дубов, и журавль истекал под семью ножами
снарядовых радуг – голосом тех, кто любит…
И скальпы ежей на животах ромашек
висели, как фарш – на концлагерной колкой нитке,
с которой отродки трусливой и липкой фальши
спускались к богам по тропке слезы улитки,
познавшей, что горы – вглубь, словно – горе…
Скальпель
непрошенных сумерек зрение трогал, будто
неученый жнец – колосок.
И свидетель залпом
пил алую кровь на закатном дрожащем блюде,
пил головы светлых кротов, выходящих в мыши,
пил взгляды мурав замороченных тем, что кто-то,
который пока ещё мокро и тёмно дышит,
пока на поверхности преет под лунным потом,
глядит, словно в зеркало, в шрамы земли и ищет
зародыши боли вселенской, – совсем как зрячий…
… а бог убирает видевших, словно лишних …
… и шрамы земли под травами кровью плачут…
Когда мне будет восемьдесят лет,
то есть когда я не смогу подняться
без посторонней помощи с того
сооруженья наподобье стула,
а говоря иначе, туалет
когда в моем сознанье превратится
в мучительное место для прогулок
вдвоем с сиделкой, внуком или с тем,
кто забредет случайно, спутав номер
квартиры, ибо восемьдесят лет —
приличный срок, чтоб медленно, как мухи,
твои друзья былые передохли,
тем более что смерть — не только факт
простой биологической кончины,
так вот, когда, угрюмый и больной,
с отвисшей нижнею губой
(да, непременно нижней и отвисшей),
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы
(хоть обработка этого устройства
приема информации в моем
опять же в этом тягостном устройстве
всегда ассоциировалась с
махательным движеньем дровосека),
я так смогу на циферблат часов,
густеющих под наведенным взглядом,
смотреть, что каждый зреющий щелчок
в старательном и твердом механизме
корпускулярных, чистых шестеренок
способен будет в углубленьях меж
старательно покусывающих
травинку бледной временной оси
зубцов и зубчиков
предполагать наличье,
о, сколь угодно длинного пути
в пространстве между двух отвесных пиков
по наугад провисшему шпагату
для акробата или для канате..
канатопроходимца с длинной палкой,
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы,
вот уж тогда смогу я, дребезжа
безвольной чайной ложечкой в стакане,
как будто иллюстрируя процесс
рождения галактик или же
развития по некоей спирали,
хотя она не будет восходить,
но медленно завинчиваться в
темнеющее донышко сосуда
с насильно выдавленным солнышком на нем,
если, конечно, к этим временам
не осенят стеклянного сеченья
блаженным знаком качества, тогда
займусь я самым пошлым и почетным
занятием, и медленная дробь
в сознании моем зашевелится
(так в школе мы старательно сливали
нагревшуюся жидкость из сосуда
и вычисляли коэффициент,
и действие вершилось на глазах,
полезность и тепло отождествлялись).
И, проведя неровную черту,
я ужаснусь той пыли на предметах
в числителе, когда душевный пыл
так широко и длинно растечется,
заполнив основанье отношенья
последнего к тому, что быть должно
и по другим соображеньям первым.
2
Итак, я буду думать о весах,
то задирая голову, как мальчик,
пустивший змея, то взирая вниз,
облокотись на край, как на карниз,
вернее, эта чаша, что внизу,
и будет, в общем, старческим балконом,
где буду я не то чтоб заключенным,
но все-таки как в стойло заключен,
и как она, вернее, о, как он
прямолинейно, с небольшим наклоном,
растущим сообразно приближенью
громадного и злого коромысла,
как будто к смыслу этого движенья,
к отвесной линии, опять же для того (!)
и предусмотренной,'чтобы весы не лгали,
а говоря по-нашему, чтоб чаша
и пролетала без задержки вверх,
так он и будет, как какой-то перст,
взлетать все выше, выше
до тех пор,
пока совсем внизу не очутится
и превратится в полюс или как
в знак противоположного заряда
все то, что где-то и могло случиться,
но для чего уже совсем не надо
подкладывать ни жару, ни души,
ни дергать змея за пустую нитку,
поскольку нитка совпадет с отвесом,
как мы договорились, и, конечно,
все это будет называться смертью…
3
Но прежде чем…
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
