одна дурочка постоянно писала письма и никуда их не отправляла, а потом вдруг решила отправить, но забыла кому и куда собиралась отправлять
Если все мои письма сложить в конверт, то конверт нужен самый большой на свете.
Мне конверт бы отправить теперь наверх, там его обязательно кто-то встретит,
Разорвет, удивится, и даст прочесть остальным обитателям верхней фазы.
Наверху, я уверена, кто-то есть, жаль, что письма доходят туда не сразу.
Закрываю себя на большой замок, заставляю вообще ни о чём не думать,
И пишу , а письмо неплохой предлог, рассказать-повиниться кому-то. В сумме
Нас таких, повинившихся ровно две: я и та, что внутри иногда смеётся,
И она замечательный человек, человек над которым восходит солнце,
Человек, у которого дом сгорел, у которого, где-то семья большая.
Вот и делим с ней тело на сотни тел, а душа на двоих иногда мешает.
Иногда и ругаться - ни сил, ни слов, просто хочется небо поймать и спрятать.
У меня - тишина, у неё - любовь, у неё - тишина, у меня – зарплата.
Всё равно, что прилюдно снимать бельё - эти письма, игра в пожалей – а не фиг.
Мне бы выпить, она никогда не пьёт, у неё есть в запасе надёжный берег,
На который однажды сойдёт она, и останется ждать свой волшебный катер,
У меня без неё будет… ни-хре-на, вот и всё и, пожалуй, на этом хватит.
Обступает меня тишина,
предприятие смерти дочернее.
Мысль моя, тишиной внушена,
порывается в небо вечернее.
В небе отзвука ищет она
и находит. И пишет губерния.
Караоке и лондонский паб
мне вечернее небо навеяло,
где за стойкой услужливый краб
виски с пивом мешает, как велено.
Мистер Кокни кричит, что озяб.
В зеркалах отражается дерево.
Миссис Кокни, жеманясь чуть-чуть,
к микрофону выходит на подиум,
подставляя колени и грудь
популярным, как виски, мелодиям,
норовит наготою сверкнуть
в подражании дивам юродивом
и поёт. Как умеет поёт.
Никому не жена, не метафора.
Жара, шороху, жизни даёт,
безнадежно от такта отстав она.
Или это мелодия врёт,
мстит за рано погибшего автора?
Ты развей моё горе, развей,
успокой Аполлона Есенина.
Так далёко не ходит сабвей,
это к северу, если от севера,
это можно представить живей,
спиртом спирт запивая рассеяно.
Это западных веяний чад,
год отмены катушек кассетами,
это пение наших девчат,
пэтэушниц Заставы и Сетуни.
Так майлав и гудбай горячат,
что гасить и не думают свет они.
Это всё караоке одне.
Очи карие. Вечером карие.
Утром серые с чёрным на дне.
Это сердце моё пролетарии
микрофоном зажмут в тишине,
беспардонны в любом полушарии.
Залечи мою боль, залечи.
Ровно в полночь и той же отравою.
Это белой горячки грачи
прилетели за русскою славою,
многим в левую вложат ключи,
а Модесту Саврасову — в правую.
Отступает ни с чем тишина.
Паб закрылся. Кемарит губерния.
И становится в небе слышна
песня чистая и колыбельная.
Нам сулит воскресенье она,
и теперь уже без погребения.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
