Она хотела убивать. Ей нравилось об этом думать, мечтать, смотреть на людей и предполагать из них жертву, как всё будет происходить, дальнейшие последствия или причины. Какой из этого получится эффект, страх, ненависть, суд. Суд Божий, не причинивший бы ей никакого вреда, но и не принёсший удовлетворения.
(Нужно дать ей имя, но она как и все она – безымянная, не стоило, например, опошлить типа «Алла Владимировна»)
Ала неведомо что творила, когда ей говорили не хулиганничай. Замерев на постоянство, Ала отрывалась от ненужных ей дел и от тягучего чувства, оживающего внутри, плакала, пальцами протыкала часы и минуты, ускоряя мысли.
Вот эта женщина, идущая впереди Алы, сшибала банки консервов с полок супермаркета и пахла немытыми подмышками, может и мытыми, но больная обменом веществ. Ала думала, что спокойно обгонит её, повернётся к лицу и проткнёт острым длинным ножом колышущееся потное тело. Как выпучатся глаза замершего трепетать тела, в глазах скорее всего будет изображаться лёгкое удивление, удовольствие, но не ужас.
Будто ждала она, что Ала с минуту на минуту причинит ей удовольствие, прервёт череду обильного потоотделения, презрения неуклюжести, мокнущие потёртости множества кожных складок.
Рядом шмякнулась банка с маринованной свеклой. Тётенька даже не обернулась, продолжая катить впереди себя тележку с дешёвым майонезом. Свекольная жидкость неловко расползалась между покупателями, заполняя собой щели напольной плитки. Ровные брусочки свеклы великолепно контрастировали с мыслями Алы.
Ала контрастировала с тем, что она из себя представляла. Возможностей быть собой не было, быть маринованной свеклой сколько угодно. Растекаться под ногами и стать определяющей цветовой гаммой. Единственным цветом.
Тётка гордо проехалась тележкой по ровным перламутровым брускам, равнодушно растерзала шлёпанцами бурое пятно и покатила в отдел бакалея, торжественно оставляя отпечатки убывающего контраста по ходу событий.
Вышел охранник (это была его второстепенная роль из массовки) и принялся считать маринованные отпечатки. За каждый из них ему полагалась премия в пятьсот рублей за вычетом подоходного налога и отчислениями в пенсионный фонд.
Ала решила помочь охраннику, влезла в увеличившееся пятно и стала бегать по всему магазину, возвращалась вновь, давила брусочки. Повсюду пятнели аловы штампы и абстракции, ошмётки свеклы неуловимо представляли собой кисти авангардистов.
Массовочный персонаж захотел убить Аллу, та его весьма и весьма раздражала тем, что хаотично тиражировала неучтённые отпечатки, те сливались, разбегались, становились однородной массой, не поддающейся никакому учёту, вожделенная премия воплотилась в сплошной багровый закат.
У охранника дома оставалась жена, которую он очень любил и прожил с ней на этой почве 17 с половиной лет, она была очень похожа на Аллу и поэтому убить её ему становилось хотеть ещё сильнее, чем бы то ни было.
Он догнал Аллу между стеллажами с макаронными изделиями и, осторожно, чтобы не внушать доверия, протянул банку с маринованной свеклой, ещё не разбитую. Ала улыбнулась и цепкой хваткой сильно сжала его яйца в своих руках.
Второе маринованное пятно размазывало пол и ноги покупателей на мириады ярких оттенков. В них замедленной съёмкой краткометражки внедрялись глаза толстой тётеньки вперемешку с продолговатыми каплями крови.
Еще не осень - так, едва-едва.
Ни опыта еще, ни мастерства.
Она еще разучивает гаммы.
Не вставлены еще вторые рамы,
и тополя бульвара за окном
еще монументальны, как скульптура.
Еще упруга их мускулатура,
но день-другой -
и все пойдет на спад,
проявится осенняя натура,
и, предваряя близкий листопад,
листва зашелестит, как партитура,
и дождь забарабанит невпопад
по клавишам,
и вся клавиатура
пойдет плясать под музыку дождя.
Но стихнет,
и немного погодя,
наклонностей опасных не скрывая,
бегом-бегом
по линии трамвая
помчится лист опавший,
отрывая
тройное сальто,
словно акробат.
И надпись 'Осторожно, листопад!',
неясную тревогу вызывая,
раскачиваться будет,
как набат,
внезапно загудевший на пожаре.
И тут мы впрямь увидим на бульваре
столбы огня.
Там будут листья жечь.
А листья будут падать,
будут падать,
и ровный звук,
таящийся в листве,
напомнит о прямом своем родстве
с известною шопеновской сонатой.
И тем не мене,
листья будут жечь.
Но дождик уже реже будет течь,
и листья будут медленней кружиться,
пока бульвар и вовсе обнажится,
и мы за ним увидим в глубине
фонарь
у театрального подъезда
на противоположной стороне,
и белый лист афиши на стене,
и профиль музыканта на афише.
И мы особо выделим слова,
где речь идет о нынешнем концерте
фортепианной музыки,
и в центре
стоит - ШОПЕН, СОНАТА No. 2.
И словно бы сквозь сон,
едва-едва
коснутся нас начальные аккорды
шопеновского траурного марша
и станут отдаляться,
повторяясь
вдали,
как позывные декабря.
И матовая лампа фонаря
затеплится свечением несмелым
и высветит афишу на стене.
Но тут уже повалит белым-белым,
повалит густо-густо
белым-белым,
но это уже - в полной тишине.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
