Ни... Ника, маленькая моя богиня,
прядь откинула с мокрого лба.
Устала. Тихо зовёт по имени
меня. Сквозь одёжку проглядывает худобА...
...Здесь, на четырнадцатом этаже,
мой Олимп,
мои житейские боги,
"ароматы" валерианы, спирта,
свежих котлет и болезней,
дорога жизни
в виде старого лифта,
она же - дорога в небо
и путь последний...
Как же ты забрела сюда,
отважная Ника?
Надоели победы, бессмертие?
Нервы, нервы...
На щеках твоих -
слёз потёки, пылинки,
и туника свежести...
нет, не первой.
Хочешь, дам тебе платье
своё новое?
Я хотела пойти когда-нибудь
в нём в театр.
Ну, ответь, подними на меня
глазёны свои
и не плачь - у меня самой
в горле комок застрял.
Я беру большие
портновские ножницы,
вырез делаю в платье
скользящем - верно,
на спинке. Для крыльев.
Они топорщатся -
артрит, мозоли, помятые перья...
...Соседка справа, старенькая, упала -
лежит с переломом.
Соседа (дверь прямо) избили пьяного -
хорошо так заехали в голову.
А слева - семья благополучная,
но ребенка бьют во дворе мальчишки.
Вот такие, Ника моя дорогая,
на нашем Олимпе делишки.
Давай, зелёнкой ссадины смажу -
и станет легче,
помнишь, как в детстве?..
...Она не помнит -
головой еле-еле вертит.
Лечу богиню, без всякой выгоды,
просто так, по-соседски,
и глажу крылья ей, отвлекая
от адовых мук бессмертия...
***
Ког... коготки
тех самых кошек,
которые так усердно
скребут по душе,
что кажется, я -
сплошная ссадина,
но мне почти
не больно уже,
и всё, что было
так давно,
приходит на ум
по пути на работу,
и я опять
вспоминаю кого-то,
хотя не знаю,
в каком кино...
Размытых силуэтов
толпы
роятся в пространстве
памяти хрупкой:
вот я подросток,
а вот - малютка,
а кто же тот мальчик?
Увы, так трудно
вспомнить.
Но, только кажется,
это был Саша,
дарил ромашки...
В моей голове,
опять почему-то каша.
Но ведь было детство,
а сколько чего еще
в жизни моей было?
Скребутся кошки,
что есть силы
вонзают когти,
в душу рваную,
а память
строит меня упрямо...
***
Да... "Да" - это моё согласие.
Это летящая пена фаты,
день, когда мы
бесконечно счастливы,
миг, в котором
лишь я и ты...
"Да" - это наш навек
мостик к доверию,
выстроенный не на авось.
Мной этим словом малым измерено
всё, что прожить
до сих пор пришлось...
"Да", даже если вдруг снова "нет",
или с тобой беда,
я нас спасу этим словом коротким -
да, мой любимый, да!..
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
