задолго до описанных событий
она не знала, что давно была
а ранним утром так хотелось выть ей
и даже голой на дорогу выйти
но постоянно уходила во вчера
из хрупких временных укрытий.
её никто не видел, только кот
лениво грел оранжевыми днями
и был не рыжий, а наоборот –
любитель точного набора редких нот
и афоризмов прошлого Хайями
на ус мотал он то, что всё пройдёт.
она доверчиво брала из рук людей
немного овощей и тень растений
и не жила, а несколько старела
чтобы придти оттуда поскорей
и стать в её глазах последним
единственным героем мизансцены.
теперь она лежала в номерах
в пространство глядя за немытым светом
и взгляд её переплетался где-то
она переплеталась с кем-то
прибитый месяц был почти раздетый
и явно демонстрировал свой швах.
когда ломали дверь, ей было стыдно
что обнаженной не успела выйти
и месяц стал оранжевей кармина
что швах не спрятал вовремя в карман
не проявил он лунной своей прыти
и нечем ему было больше крыть, но
разбилась «Алазанская долина»
и впала в Ледовитый океан.
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
