ты всегда на войне, у тебя этим летом кампания
баррикады имеют неизменно воинственный вид
и никто никогда не узнает, что было заранее
потому что на линии фронта убит замполит.
а жена замполита Раиса Петровна Невзгода
в это время взирает на солнце и думает, что
генеральный директор Давид нефтяного завода
положил свою тёмную голову ей на плечо
он неслыханно нежен с её охренительным бюстом
в совершенстве владеет нерусским своим языком
но Раисе Петровне Невзгоде становится грустно
потому что Давид с её мужем ещё не знаком.
замполиту теперь всё равно, кто случится с Раисой Петровной
потому что имеет давно нерентабельный вид
генеральный директор Давид совершенно спокойно
с очень сильным московским акцентом ей говорит:
«дорогая Раиса, вы так неожиданно страстны
ваша кожа бела, словно тёплый глоток молока
прежде чем вас убить, попытался спасти, но напрасно
чтобы не было больно, я вас по-щенячьи лакал
я испил вашу плоть, вашу душу, рвал вас на части
растворял свою нефть в вашей тонкой прозрачной крови
и теперь, когда вас больше нет, стал непричастен
к багровеющим пятнам текущей на запад зари»
где-то там, на растаявшей линии фронта
муж Раисы Петровны Невзгоды далеко не убит
пиджаком и усами Давида щеголяет он с понтом
до тех пор, пока солнце забудет, что такое зенит.
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
