Раньше он был Иван-Дурачок, нынче - Иван-Самурай,
бороду сбрил, наточил клинок, сам чёрт самураю не враг,
мехом серебряным тропка легла под копыта его коня.
Жизнь налегке, отвага и честь - вся самурая броня.
Эха дыхание, веточки хруст или собачий лай -
азбуку звуков узнал наизусть грамотный самурай.
Будто от дыма заморских костров сузились Вани глаза,
стал ядовитым и злым клинок, словно змея гюрза.
Грусть, ипохондрию и тоску спрятал в нагрудный карман,
мог бы достать их за долю секунд - цену им знал Иван.
Чудо чудесное - каменный сад лёг на его пути:
дюжина видимых, а один - невидим, как ни гляди,
тропка от каждого камня ведёт "к славе", "на секс", "в тишину"...
Думал Иван пять минут напролёт и выбрал тропу "на войну".
Случай - пустяк, если судьбой скручен в тугое кольцо.
Знать, самураю никак не попасть на золотое крыльцо
дома, где сакура утром нежна, где не остынет очаг,
если он взялся войну пронести на самурайских плечах.
Что приключилось с Иваном потом, это неведомо мне.
Может, он стал королевским шутом, может, пропал на войне,
может, судьба обещала покой, и к золотому крыльцу
бросила тропку под ноги ему, герою и подлецу.
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
