Завелись в одной голове тараканы. Что за голова? Обычная, как у всех – на плечах, немного волос, ушей, в одном количестве со ртом и носом.
Тараканов завелось несколько, рыжих, длинные махровые усы соответствовали последним веяниям моды, а укороченные массивные лапы всем своим видом вещали, что принадлежат особям дворянского толку с претензией на разжижение царственных кровей.
Поначалу царственные отпрыски неумело цеплялись за извилистые пути короткими лапками и пытались эти пути со всем присущим им апломбом преодолеть наикратчайшей дорогой, но никто не смог выполнить столь сложное задание.
И тогда один очень солидный, имевший голубые глаза и выпирающее брюшко, таракан Аверьян Поликарбонатович, на Заседании МЫ ПРОТИВ РЕЙДА, заявил: «Уважаемые головляне, те неровности, что мы имели место изучить, если их выпрямить, дали понять - никогда и никто не сможет достичь той цели, которая нам, тараканам, предначертана. Причина непроходимости препятствия кроется в мыслях, генерируемых головой. Каждая мысль множит петли пути, тем самым растягивая его длину до бесконечности».
Головляне в восторге застрекотали усами и зашелестели лапками от такого открытия. Аверьян сделал внушительную паузу под трибуной, где не преминул полакомиться яичным желтком, сдобренным борной кислотой, которая после адаптации давно стала лакомством.
«Как ни печально осознавать, - осоловевший Аверьян выполз из-под трибуны, - но на данный момент ситуация становится глобальной и даже, я бы сказал – катастрофичной. Мыслей становится так много, что в недалёком будущем извилины, растущие на них, как на дрожжах, просто-напросто нас из головы вытеснят. А дальше только плинтус, господа, щедро поливаемый Рейдом».
«Рейд» настолько напугал тараканов, что они, терзаемые безумием и страхом, хотели разбегаться кто куда. Один Карбонатыч безучастно счищал с обвисших усов остатки яичного желтка. И даже одного самого прыткого дезертира, Осипа Сигизмундовича, смог затащить обратно в голову из зарослей волос ноздри, послужившая тайным лазом.
«Какие будут предложения или идеи по прекращению наращивания темпов извилин?» – Аверьян цепко вперился в дрожащие взгляды шуршащих собратьев и сосестёр.
Осип лихорадочно соображал, что бы такое ответить и тем самым снять позорное клеймо дезертира. Весь опутанный полутёмными линиями, на последнем издыхании он выкрикнул в трибуну: «Надо есть мысли! Мысли надо есть, этим мы остановим рост извилин!»
Карбонатыч оторвал последний засохший кусок яичного желток с усов и гневно метнул его в Осипа: «Как есть?! Как можно ЖРАТЬ МЫСЛИ?» Желток со свистом пролетел над головами головлян и с чавкающим звуком проник в опоясывающую зал мысль, которая вот-вот должна была созреть и увеличить безнадёжно растущий путь в никуда.
Мысль, встревоженная проникновением инородного тела, на мгновение прекратила развиваться и начала пробовать на вкус местный деликатес. Немного размыслив, она пришла к выводу, что тело представляет весьма недурственный эквивалент эмоции полового влечения и с удовольствием его поглотила всеми безразмерными недрами.
Спустя какое-то несуразное время, мысль приняла облик жёлтого оттенка и заблагоухала ферамонами борной кислоты, отчего с тараканами стало твориться что-то невразумительное.
Они её захотели.
Но не в том смысле, к которому призывал испуганный Осип, а в более куда изощрённом смысле – они хотели её иметь. Каждый таракан хотел иметь мысль, но мысль не хотела иметь тараканов. Она хотела их сожрать.
Никому не могла прийти в голову эта мысль.
Их было больше, рыжих, с махровыми усами, короткими лапками и брюшками, набитыми яичным желтком. Её интересовали их брюшки. Она возникла на заседании одна, но гораздо крупнее и значительнее всех их вместе взятых, в этом всё её преимущество.
Никому мысль не позволяла иметь себя. Но сожрать того, кто её отделил от своей головы – вот она, цель.
Вокруг роились тысячи рыжих насекомых. Обуянные желтково-кислотным ароматом, они размножались, делились, становились клетками, но не переставали хотеть мысль. Миллионы лапок вцепились в её упругое девичье тело в поисках входа в то, что надо иметь.
Вход никак не находился. Облепленная тараканами мысль сошкребла их со своей трепетной груди и проглотила. Но её сознание не смогло выдержать такое количество хотящих мысль.
Она ушла через нос, продираясь сквозь волосатые дебри, как некогда это пытался сделать Осип. Несколько позже она расценила свой поступок как безрассудство, потому что через ухо было намного безопаснее, ибо там был вход.
Я посетил тебя, пленительная сень,
Не в дни веселые живительного Мая,
Когда, зелеными ветвями помавая,
Манишь ты путника в свою густую тень;
Когда ты веешь ароматом
Тобою бережно взлелеянных цветов:
Под очарованный твой кров
Замедлил я моим возвратом.
В осенней наготе стояли дерева
И неприветливо чернели;
Хрустела под ногой замерзлая трава,
И листья мертвые, волнуяся, шумели.
С прохладой резкою дышал
В лицо мне запах увяданья;
Но не весеннего убранства я искал,
А прошлых лет воспоминанья.
Душой задумчивый, медлительно я шел
С годов младенческих знакомыми тропами;
Художник опытный их некогда провел.
Увы, рука его изглажена годами!
Стези заглохшие, мечтаешь, пешеход
Случайно протоптал. Сошел я в дол заветный,
Дол, первых дум моих лелеятель приветный!
Пруда знакомого искал красивых вод,
Искал прыгучих вод мне памятной каскады:
Там, думал я, к душе моей
Толпою полетят виденья прежних дней...
Вотще! лишенные хранительной преграды,
Далече воды утекли,
Их ложе поросло травою,
Приют хозяйственный в нем улья обрели,
И легкая тропа исчезла предо мною.
Ни в чем знакомого мой взор не обретал!
Но вот, по-прежнему, лесистым косогором,
Дорожка смелая ведет меня... обвал
Вдруг поглотил ее... Я стал
И глубь нежданную измерил грустным взором.
С недоумением искал другой тропы.
Иду я: где беседка тлеет,
И в прахе перед ней лежат ее столпы,
Где остов мостика дряхлеет.
И ты, величественный грот,
Тяжело-каменный, постигнут разрушеньем
И угрожаешь уж паденьем,
Бывало, в летний зной прохлады полный свод!
Что ж? пусть минувшее минуло сном летучим!
Еще прекрасен ты, заглохший Элизей.
И обаянием могучим
Исполнен для души моей.
Тот не был мыслию, тот не был сердцем хладен,
Кто, безымянной неги жаден,
Их своенравный бег тропам сим указал,
Кто, преклоняя слух к таинственному шуму
Сих кленов, сих дубов, в душе своей питал
Ему сочувственную думу.
Давно кругом меня о нем умолкнул слух,
Прияла прах его далекая могила,
Мне память образа его не сохранила,
Но здесь еще живет его доступный дух;
Здесь, друг мечтанья и природы,
Я познаю его вполне:
Он вдохновением волнуется во мне,
Он славить мне велит леса, долины, воды;
Он убедительно пророчит мне страну,
Где я наследую несрочную весну,
Где разрушения следов я не примечу,
Где в сладостной сени невянущих дубров,
У нескудеющих ручьев,
Я тень священную мне встречу.
1834
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
